Когда Конвей попросил меня защитить его тело от эксгумации, я счёл это пустыми разговорами, но во время его болезни, понимая, что им овладело, я разработал план, как выполнить его последнюю волю.

Я отослал женщину в её собственный дом — указание, которое она приняла с видимым облегчением и усталостью — и пошёл в приёмную пешком. Когда я прибыл, я открыл все окна на первом этаже, который полностью занимала консультационная комната Конвея, и поднялся по лестнице. Конвей лежал в своей кровати, простыня натянута на лицо. Горела свеча, и при её свете я открыл его, чтобы посмотреть на него. Лицо моего друга сильно изменилось в последней стадии болезни. Бледность смерти мало отличалась от того, как он выглядел, когда я видел его живым в последний раз. Кожа была натянута на его чертах, так что я мог видеть очертания черепа.

Я принёс воды из насоса сзади, раздел Конвея и омыл его. Я одел его в чистую одежду и использовал бечёвку, чтобы закрыть его челюсть. Я взял монеты из кошелька, чтобы закрыть ему глаза. Глупо, как это казалось, я молился над ним.

Затем, используя дрова и растопку, которые он хранил для отопления, я соорудил своего рода погребальный костёр вокруг кровати Конвея. Используя испачканные простыни, которые я снял, как фитиль, и ламповое масло в качестве топлива, я поджёг костёр.

Я отступил в лес за приёмной, достаточно далеко, чтобы, как я полагал, меня не заметили, достаточно близко, чтобы наблюдать за развитием пожара. Деревянное здание сгорело быстро. В конце концов люди пришли тушить пожар, но я узнал позже, что я преуспел. Верхний этаж обрушился, когда пожар бушевал, и в итоге останки Конвея не удалось найти.

Моя болезнь тоже ухудшалась. Периоды боли в спине становились всё чаще, продолжительнее и интенсивнее. Я потерял всякий интерес к еде, и то, что я ел, я снова извергал. Я сильно похудел. Моя кожа стала серой. Свет болел глазам. Я потерял чувство времени, спал и просыпался в странные промежутки. Я верил, что умираю, и меня это не особо беспокоило.

Мой инстинкт здесь — написать что-то вроде: я потерял всё. Это было бы недалеко от истины: все члены моей семьи ушли от меня или умерли, мой единственный настоящий друг умер. Я знал стоимость дома и церкви, и хотя она была очень мала, её было достаточно, чтобы уехать на запад, в более тёплый, более сухой климат, и достаточно, чтобы купить мне несколько месяцев выживания, пока я думал, чем заняться. Я перестал носить свою священническую одежду. Мою веру, моё призвание, каким бы слабым оно всегда было, я тоже считал потерянным.

Когда я был совсем ребёнком, всё казалось таким простым. Я понимал вращение мира и знал своё место в нём. Это не значит, что я находил всё, что испытывал, приятным или даже понятным. Но я доверял ходу вещей. Я считал себя хорошим, или, по крайней мере, я думал, что знаю, как им быть. Я не был невосприимчив к мелким жестокостям детства, но я хотел добра, и ошибался из-за небрежности гораздо чаще, чем из-за злого умысла.

Но у меня было впечатление, что история моей жизни была постепенной потерей комфорта и понимания. От той драки в школьном дворе до смерти родителей, до судьбы церкви, до встречи с Линой. А затем эксгумации, надпись, которую я увидел на надгробии, и которую в то время, о котором я рассказываю, я всё ещё пытался выкинуть из головы, — все эти вещи сильно поколебали мои ранние убеждения. Я думал, что мир разворачивается так, как должно, я думал, что мои родители благочестивы и мудры, я думал, что я добродетелен и рассудителен. Ничто из этого больше не казалось таким уж определённым. Кое-что казалось невозможным.

Мой отец иногда проповедовал о том, как можно читать книгу Божьего творения. Теперь мне часто казалось, что книга написана на языке, которого я не понимаю. Хуже того, я иногда боялся, что страницы книги пусты.

Однако, если бы я сказал вам, что потерял всё, и это было источником моего недомогания, того презрения, с которым я относился к собственной жизни, это было бы представлением меня в роли, чья пассивность противоречит моей виновности, и это было бы ложью. На самом деле, разрушение добродетельного человека, которым я себя считал, было полностью моим собственным делом.

Так что, когда моё тело ослабевало, а периоды бесчувствия становились всё чаще и продолжительнее, я не придавал этому значения. С уходом Конвея я никого не видел. Когда я перестал есть, мне почти не нужно было выходить из дома. Я отпустил свою лошадь в лес и смотрел, как она исчезает. Я перестал мыться, но это, казалось, мало что меняло. Я носил рубашки, пока они не свисали с меня, как тряпки. Что-то нарастало внутри меня, но я не знал, что это, и пытался игнорировать. Иногда приходили письма от банкира моего отца в городе, убеждая меня в срочности продажи дома и церкви, если таков был мой план. Я не отвечал на них. Учитывая темп моего упадка, это не казалось очень важным. Я продолжал так некоторое время. По оценкам, я бы сказал, несколько месяцев.

А затем, однажды утром, в дом пришёл посетитель.