Он спустился в подвал, где жертва Сары, теперь бледная и холодная, лежала на полу рядом с открытой могилой. Стоило ли хоронить мужчину сейчас? Тиллинхэст принёс сверху шерстяное одеяло, лишь слегка поеденное молью, и накрыл им тело мужчины, подоткнув его вокруг шеи, чтобы скрыть раны. Теперь он выглядел немного лучше. Тиллинхэст засунул руку под одеяло и в карманы брюк мужчины. В одном он нашёл две монеты по двадцать пять центов и резинку. В другом — бумажник из синтетической ткани. Внутри был читательский билет и водительское удостоверение. Мужчину звали Эфраим Мейсон; ему было восемьдесят лет. Тиллинхэст положил монеты, резинку и бумажник обратно в карманы мужчины. Теперь не нужно было их выбрасывать.

Он постоянно напоминал себе, что делает всё это для Сары, потому что знал, что выполнение его планов навсегда разлучит его с ней. Он должен был подавлять это, пытаться забыть, иначе он мог потерять решимость. Тиллинхэст вернулся в кабинет и просмотрел список жертв.

Он был не в порядке, но Тиллинхэст всё равно написал Эфраим Мейсон. 80 лет. Умер в 2017 году. Похищен из трейлерного парка Наррагансетт, его трейлер находится в задней части участка с восточной стороны. Последний. Непогребённый в подвале.

Кого ещё он мог вспомнить? Было ещё несколько в доме. Он напряг память, чтобы вспомнить их имена. Перечисление их, такое частое, выцвело из его памяти с тех пор, как появилась Сара. Он думал, что никогда не забудет это, но теперь это ускользало. Даже воспоминание об их телах, когда-то ужасно неизгладимое, исчезало. Он обнаружил, что может вспомнить всё меньше и меньше из них, и время теперь уходило. Тем не менее, он должен попытаться.

Луис Эрнандес , написал Тиллинхэст, 85 лет. Умер в 2012 году, вероятно. Похищен во время рыбалки в Ньюпорте. Синеватые татуировки по большей части груди.

Брайан Дэвис, 63 года. Умер около 2012 года. Похищен с автобусной остановки Greyhound на шоссе Уорик. Выступающая родинка на подбородке.

Тиллинхэст прижал кончик ручки к губам, размышляя. Он попытался перечислить имена. Было время, когда они текли, как стихотворение, звук предыдущего вызывал следующий. Теперь он не мог соединить их воедино. Они плавали свободно друг от друга и блуждали в его сознании. Почти ничего не осталось. Лица размывались, тела мерцали. Какого цвета были волосы, глаза? Как давно?

Грейн Фокс , написал он. Высокая.  Затем, на той же строке, Джудит Мюррей. Очки.  Он замолчал. Затем написал: 2012, возможно. До 2013 года. Местоположение забыто.

Голова болела. Он прижал костяшки пальцев к закрытым глазам. Он написал: Чарльз Прайор. Татуировка, возможно. Цветочный? До 2012 года, возможно.

Список плыл перед ним. Он откинул голову назад и закрыл глаза. Когда он был готов, он выпрямился, снова взял ручку. Почти готово. Он почти закончил.

Это список всех жертв из моего последнего периода проживания в Род-Айленде, которых я могу вспомнить. Все перечисленные здесь похоронены под подвалом. Есть другие за последние пятнадцать лет, чьи имена забыты или никогда не были известны. Есть ещё много других в других местах, по всему миру. У меня нет времени записывать их, и теперь я обнаруживаю, что всё равно не могу их вспомнить.

Он замолчал. Был ещё один, которого он мог вспомнить.

Также на территории, на семейном участке Тиллинхэста, к юго-западу от дома, похоронен Джордж Браун, отец Лины Браун. Его тело лежит под надгробием, носящим моё собственное имя. Он был убит в доме 28 ноября 1892 года. Он был моей первой жертвой.

Это было всё, что он мог им сказать. Тиллинхэст подписал и поставил дату на документе, сложил его втрое и вложил в конверт, который надписал адвокату. Он наклеил марку и положил письмо поверх уже запечатанной поправки к завещанию.

Теперь время закончить признание. Оставалось совсем немного.

Здоровье Джона Конвея быстро ухудшалось после эксгумаций. Когда он больше не мог скрывать это, он наконец раскрыл мне природу своей проблемы: он страдал от того, что мы тогда называли скоротечной чахоткой, и в течение нескольких недель он умер. За ним в последние дни ухаживала его экономка, добрая женщина с большой привязанностью к нему, которая переехала в комнаты над приёмной, чтобы присматривать за ним. К тому времени его родители умерли, а его единственная сестра переехала в Европу. Связаться с ней оказалось трудно.

Я навещал его ежедневно и, как и экономка, переехал бы, если бы он позволил. Но Конвей был гордым человеком, и я мог сказать, что мои визиты, хотя и желанные, утомляли его, и что он предпочитал страдать в одиночестве. Экономка знала, что Конвей назначил меня своим душеприказчиком и поручил мне организацию, и поэтому она пришла в мой дом и разбудила меня немного после четырёх часов утра в день его смерти.