— Все…? — Мне было страшно спрашивать. Я не хотела, чтобы его слова подтвердили правду, висевшую в воздухе тяжелым грузом. Если бы он промолчал, я могла бы зажмуриться и притвориться, будто это всего лишь кошмар. — Все в порядке? — Мой шепот едва можно было расслышать.

— Да. — Его ответ прозвучал слишком быстро, и он направился к краю крыши. — Мне пора.

— Кейд. — Я презирала отчаяние в собственном голосе. — Не надо… — Не лги мне. Не прячься от меня. Не бросай меня.

— Селла. — Мое имя прозвучало как извинение, пока на его лице шла мучительная внутренняя борьба. — Я… я не могу так больше. Прости. Я должен уйти.

— Не можешь что?

— Селла, прошу.

— Не можешь что? — повторила я. Мать бросила меня десять циклов назад, и я позволила ей уйти из моей жизни без единого слова протеста. Я не позволю ему уйти без боя. Он был всем, что у меня было; всем, что у меня когда-либо будет, пока неумолимо приближается мой двадцать первый день рождения.

— Я… — Он повернулся и пересек крышу, остановившись у самого края, а затем резко развернулся ко мне так быстро, что я отшатнулась назад. — Я больше так не могу. Я не могу сидеть здесь и ждать, пока ты меня бросишь. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу конец величайшей вещи в моей жизни. Ты — моя лучшая подруга, мой доверенный человек, мое сердце. Я люблю тебя, Селла.

Мои эмоции хлынули через край от его признания. Кейд любил меня, но голос застрял в горле, грозя задушить меня.

— Каждую ночь, проведенную с тобой, я люблю тебя все сильнее, — продолжал он. — Я полон острых и рваных краев, но твоя мягкость и тепло идеально ложатся между этими осколками. Ты делаешь меня цельным. Ты — то, чего так не хватало в моей жизни, и чем дольше я остаюсь рядом с тобой, тем сильнее я тебя люблю. Варас может быть богом, которому я присягнул, но именно тебе я хочу поклясться в своем будущем. Ты — алтарь, у которого я молюсь, божество, которому я поклоняюсь, и я бы отдал за тебя свою жизнь, но ты не принадлежишь мне. Ты никогда не принадлежала мне и никогда не будешь принадлежать. Ты принадлежишь Хрейнасте с самого рождения, и я не могу смотреть, как человек, которого я дорожу больше всего на свете, теряет себя ради эгоистичной богини.

— Кейд! — Мой голос сорвался на визг от его богохульства.

— Мне все равно, — прорычал он. — Будь прокляты боги, но мне все равно. Пусть они меня разит молнией, потому что мое сердце принадлежит тебе, и я не могу стоять в стороне и бездумно смотреть, как у тебя крадут жизнь. Ты не выбирала этого. Если бы ты была совершеннолетней, когда давала клятву, или если бы ты прогнала меня при нашей первой встрече, я бы мог это уважать, но ты родилась, чтобы искупить вину своего отца. Тебя принесли в жертву до того, как ты поняла, что это значит, и через несколько месяцев твоя душа исчезнет. Ты будешь спать десятилетиями, а мне придется смотреть, как Хрейнаста расхаживает в теле женщины, которую я люблю. Я не могу сидеть здесь и свидетельствовать этому. Это слишком больно.

— Меня выбрали еще ребенком, — прошептала я с такой слабостью, которая вызвала у меня отвращение к самой себе. — Так должно быть.

— Именно так, — выплюнул Кейд. — Ты была ребенком, душой, неспособной сделать собственный выбор, и явился хищник, чтобы схватить тебя.

— Кейд!

— Это правда, и ты сама это знаешь. Красть прекрасных детей, чтобы вселиться в них и заставить их собственные души исчезнуть — это хищничество.

— Хрейнаста — Чистейшая, — возразила я, боясь, что небесверхи развернутся и поразят его насмерть за его яд. — Наша жертва нужна, чтобы сохранить ее святость.

— Она эгоистичная и жестокая богиня, — выплюнул Кейд, воплощая собой ярость и убежденность. — Остальные боги пришли в этот мир в своих истинных формах. Они подчинили себя законам людей и ведут за собой личным примером. Валька ведет своих людей в бой. Сато работает в поле бок о бок со своими жнецами, и солнце опаляет ее кожу так же, как и их. Варас ворует точно так же, как и мы. Он собственными руками спас меня от смерти. — Он жестоко указал на свои губы. — Элскере живут вместе как муж и жена, являя собой пример любящего и верного брака. Каждый бог сражается, потеет и трудится среди своего народа, за исключением Хрейнасты. Если бы она действительно хотела, чтобы ее послушницы оставались чистыми, она была бы здесь, в этом храме, подавая личный пример. Она бы сама сопротивлялась искушениям первой, чтобы ее жрицы могли последовать по ее стопам, но нет. Она прячется в обители богов, чтобы не следовать собственной доктрине. Чистота — это противостояние искушению и сохранение святости, а не порабощение молодых девочек, чтобы прятаться за их спинами.

— Тебе не следует этого говорить. — Слезы омывали мои щеки.