Несмотря на чувство вины, наши с Ноксом узы ощущаются прочными как никогда, пока он ведёт меня на сегодняшнее торжество. Ослабить бдительность всегда было для меня непростой задачей. Я так долго противилась любой привязанности к… да к кому бы то ни было, и всё из-за бесконечных скитаний с места на место после того, как тётя выставила меня за дверь. Строить с кем-то отношения попросту не имело смысла. Я всегда была уверена, что отыщу убившего маму вампира и погибну, пытаясь свершить месть. Неспособность представить свою жизнь после двадцати наложила свой отпечаток. Очень легко вычёркивать людей из жизни, отказываться от коктейлей после работы или уходить, бросив кого-то в постели без единой записки, если знаешь, что скоро умрёшь. Да и какой прок в том, чтобы кто-то проливал по мне слёзы, когда меня не станет? Жизнь одиночки прекрасно мне подходила вплоть до этого самого момента, но теперь эти узы грозят стереть в порошок все те защитные стены, которые я так упорно возводила.

Между нашими сплетёнными ладонями вспыхивают искры, пока мы направляемся на пиршество мимо бдительных портретов и статуй из белого мрамора. Это место здорово напоминает Цирк своими похожими на лабиринт коридорами из тёмного камня. Только это не какой-нибудь старомодный отель, а самая настоящая влажная фантазия Дракулы, так что я невольно задаюсь вопросом, почему вампиры всегда впадают в такой драматизм, когда дело касается декора?

Единственными источниками света на нашем пути служат вычурные металлические бра, внутри которых горят мерцающие шары янтарного пламени. Чего бы я только не отдала за обычную лампочку в этом месте… Настенные бра отбрасывают куда больше теней, чем света, из-за чего разглядеть замысловатые детали на картинах совершенно невозможно, даже если бы я и захотела остановиться и изучить их. Не припомню, когда в последний раз была в картинной галерее. Такие места всегда напоминали мне о маме. Она была сумасбродной и хаотичной матерью-одиночкой, страстно любившей выплёскивать боль от своих расставаний на холст. Возвращаясь из школы, я вечно заставала её разбрызгивающей вокруг чёрную и серую краску, пока она потягивала вино и слушала Шер.

Она была полной противоположностью тёте Табби с её религиозным фанатизмом. И хотя Табби никогда не вдавалась в подробности этого, она всякий раз рычала мне вслед «Левит семнадцать»1, стоило мне лишь осмелиться выйти из своей комнаты. Мне так и не стало настолько интересно, чтобы заглянуть в писание; я всегда полагала, что она считает меня исчадием ада. Всю свою жизнь мама предельно ясно выражала своё мнение о тёте — сплетнице, вечно сующей нос туда, куда не просят. И хотя я не знала истинной причины их вражды, было ясно, что они являлись полными противоположностями во всём, за что бы ни взялись.

— Этот замок всегда был таким… жутким? — спрашиваю я. По спине пробегает холодная дрожь, когда мы проходим мимо картины, на которой женщина с длинными острыми клыками скачет верхом на крайне шокированном человеке. — И эротичным?

Нокс смеётся, заметив, за что зацепился мой взгляд.

— Это не совсем в моём вкусе, но изначально он возводился ради одной-единственной цели: не пропускать солнечный свет. Это единственное уцелевшее здесь строение, принадлежащее твоему миру. Окна мы добавили позже — вернее, это сделала магия. Но внутренние коридоры с самого начала проектировались ради защиты.

— Зачем вам понадобилась защита? — спрашиваю я.

— Вопреки всеобщим заблуждениям, вампиры вовсе не на вершине пищевой цепи. Долгое время на нас охотились и подвергали гонениям, прежде чем мы сбежали под землю ради собственной безопасности.

Я хмурюсь.

— Напоминает «охоту на ведьм», — подмечаю я, жадно впитывая всё вокруг.

— Кто сказал, что это не одно и то же? Просто время всё исказило. Историю пишут победители, не так ли? Вот мы здесь, а они всё ещё наверху. По крайней мере, так было. — Нокс задумчиво замолкает, а я не настаиваю.

— А что насчёт эротики, запечатлённой на стенах?

Напряжение спадает, и его плечи слегка опускаются.

— О, это просто забавы ради. — Он одаривает меня игривой полуулыбкой, отчего ямочка на его щеке стала глубже, а багровые глаза плотоядно заблестели. — А что ещё нам прикажешь здесь делать, кроме как пить кровь и пожирать своих сексуальных партнёров?

Быстрее, чем мой мозг успевает это осознать, он хватает меня за запястья и с силой рывком прижимает к своей груди. Кровь вскипает, когда его язык скользит по моей шее.

— Позже, крошка, — бормочет он мне в кожу и отстраняется, оставляя узы пары — да и меня саму — неудовлетворёнными. Меня пробирает дрожь, когда мы продолжаем путь к банкетному залу. — Мы почти на месте.

Впереди начинают вырисовываться деревянные двери с богато украшенными металлическими петлями. Путь кажется бесконечным, хотя вход находится прямо перед нами, пусть и вдалеке. Кажется, как бы сильно мы ни старались дойти до конца, двери играют с нами злую шутку и отодвигаются всё дальше.

— Это проделки магии? — спрашиваю я, пока искрение внутри меня становится ещё сильнее.

Краем глаза я замечаю, как Нокс кивает.

— Удивлён, что ты это поняла —

большинство фамильяров едва ли обращают внимание на подобные мелочи.

Полагаю, далеко не все из них чувствуют, как она гудит прямо в костях, — думаю я про себя.

— Как я уже говорил, эти переходы были построены для нашей защиты. Они спроектированы таким образом, чтобы любой, кому всё же удастся проникнуть за наши стены, никогда не смог бы ни найти нас, ни отыскать путь назад.

Меня пробирает холодок от одной мысли о том, чтобы навечно затеряться в этих тёмных, обманчивых коридорах.