— Вообще-то, я хотела спросить вас об Эзре Хоу. От его сейфа у Вас ключ есть?

Горти дважды моргает за огромными круглыми очками.

— Мальчишка Хоу? Пф-ф. Мой Джаспер стоит десятерых Хоу.

Не отрывая губ от края чашки, я делаю глоток обжигающе горячего чая, стараясь не проглотить листья. Вкус свежий и травянистый.

Горти наклоняется ближе.

— Почему тебя интересует Эзра Хоу?

— Потому что этим летом я буду работать и с ним тоже. Он мой научный руководитель в историческом обществе. Но от некоторых людей в городе у меня сложилось впечатление, что они не слишком рады его новому проекту.

Она хмыкает, отпивая чай.

— Эзра Хоу так и не научился понимать, что все те красивые вещицы, которые он откапывает, когда-то принадлежали людям... людям со своими историями, надеждами и мечтами. Но его не волнуют их истории или мечты. Его заботят только вещи, которые они оставили после себя.

Я подавляю холодок, пробежавший по рукам. Разве не то же самое я подумала о нем сама? Медленно отставляю чай.

— Что он ищет там, наверху?

Она выгибает бровь.

— В Хоумвуде?

Киваю.

Горти фыркает.

— Что же еще? Славу. Богатство. Ошеломительную историю!

— Славу? — повторяю. — Богатство? Как?

— Наш юный доктор Хоу считает, что его маленький проект в Хоумвуде станет трамплином для его сказочной карьеры. Воображает, что однажды возглавит Смитсоновский институт, готова поспорить. Вечно твердит о престиже, который это принесет острову. — Она выпячивает грудь, весьма удачно копируя его низкий голос. — Развитие туризма, рост доходов магазинов в центре, национальное признание, почетное место в учебниках истории! Подходите, собирайтесь ближе! Посмотрите на место, где произошло первое великое преступление острова, порожденное вопиющей нетерпимостью! Становитесь в очередь, становитесь в очередь!

— Полагаю, большинство жителей острова не разделяют его грандиозного видения будущего?

Она лишь вздыхает.

— Мы, островитяне, народ скрытный, Берди. Спроси большинство местных, и они ответят, что развитие туризма им нужно примерно так же, как вросший зуб мудрости.

На мгновение я думаю, не оставить ли следующий вопрос при себе.

— А... семьи? Какова их позиция?

— Семьи?

— Да, семьи женщин, ставших мишенью такой бессмысленной жестокости. Матильды Блейк, Би-Гуд Прескотт... Сибил Гастингс.

Ее глаза сужаются за толстыми стеклами, хотя губы складываются в улыбку.

— Надо же. Ты времени зря не теряла.

— Я серьезно отношусь к своей работе, — отвечаю, пожимая плечами. — И привыкла докапываться до сути.

— Да, вижу. — Она тоже отставляет чай и замолкает, обдумывая ответ. — Скажу только за себя: я считаю, что прошлое лучше оставить в земле. Какие бы тайны ни хранили те женщины, какие бы секреты, их место в могиле. Не хочу, чтобы толпы незнакомцев с паромов пялились на то, как умерла моя дорогая Сибил. А именно это и произойдет из-за грез Хоу о славе, богатстве и национальном признании. Я хочу, чтобы те, чье сердце болит за этот остров, помнили, как жила милая Сибил.

Я накрываю ее хрупкую руку своей.

— Станет ли Вам хоть немного спокойнее, если я скажу, что согласна с Вами?

Светлые брови Горти выгибаются за оправой толстых очков.

— Правда? Немного странно для историка, не находишь?

— Так не должно быть. — Слегка сжав ее руку, отпускаю. — Я согласна с Вами, Горти. Слишком часто мы раздуваем сенсацию из того, как люди умерли. И забываем сосредоточиться на том, как они жили. Раз уж мне поручено помогать Хоу в этом проекте, для меня важно, чтобы Вы знали, на чьей я стороне... и на чем будет сосредоточено мое внимание.

Она улыбается.

— Ты хорошая девочка, Берди. Направь юного Хоу на путь истинный. Важны именно люди. Наши жизни, а не смерти. И уж точно не наши заплесневелые старые вещи, которым лучше оставаться в земле.

Прежде чем я успеваю ответить, она придвигает стул.

— Почти допила? Если ждать слишком долго, листья становятся вялыми.

Смотрю на смесь чаинок, кружащихся в чашке.

— Нужно выпить всё?

— Оставь немного на дне. Ровно столько, чтобы хорошенько взболтать листья.

— Кто научил Вас гадать на чае? — спрашиваю между глотками.

Улыбнувшись, она слегка прижимает руку к груди, касаясь лавандового воротника из искусственного меха.

— Моя мать. И ее мать до нее. И ее мать тоже, возможно, вплоть до самой Сибил. Мы, Гастингсы, всегда любили хорошую чашку чая.

Я тоже улыбаюсь, чувствуя лишь легкий укол зависти. Есть что-то невероятно прекрасное в интимности такого нежного момента: мать сидит за столом с дочерью, обучая ее читать знаки в размокших чайных листьях. Традиция, тянущаяся сквозь поколения женщин семьи Гастингс. И я чувствую себя польщенной быть причастной к этому.

— У Вас есть дочь?