Щеки заливает румянец. Мой профессор беззастенчиво разглядывает меня на публике.

Я вздрагиваю, когда папа откашливается.

— Мэддокс, нам нужно поговорить о работах, которые ты сделал с моей доч...

— Я забираю вашу дочь, спасибо, — прерывает его Мэддокс, кладя теплую руку на оголенную кожу моей спины, чтобы увести меня.

— У нас завтра ужин, верно? — окликает меня отец.

Оглянувшись через плечо, я нерешительно киваю.

Общие темы — безопасная почва для начала.

Я иду рядом с ним, слегка пошатываясь — то ли от алкоголя, ударившего в голову, то ли от туфель Кими, которые я зря решила надеть. Платье на мне вовсе не роскошное. Мэддокс настаивал, чтобы я взяла его кредитку и купила что-нибудь на вечер, но это платье три года пылилось в шкафу в ожидании особого случая.

Мама купила его для меня до того, как папа инсценировал свою смерть, а после её ухода я думала, что никогда не надену его — казалось, в моей жизни уже не случится ничего хорошего.

И вот сегодня днём я надела это платье, уложила волосы, позволила Кими сделать макияж и обула туфли, выходящие за рамки моей зоны комфорта, потому что это новая глава. Рост никогда не бывает комфортным или лёгким. Если бы это было так, каждый стал бы лучшей версией себя.

Кончики пальцев Мэддокса чуть заметно ныряют под ткань моего платья в тайном проявлении близости. В глубине его горла раздается одобрительный звук.

— Без колготок?

— И без трусиков.

Зеленые глаза вспыхивают восторгом, он подмигивает и берет со стойки регистрации буклет, чтобы отдать его мне. Месяцами Мэддокс держал название коллекции в секрете. Вид крупных букв на обложке вызывает странное волнение в груди.

«Бессмертие» .

Мы останавливаемся, не дойдя до порога выставочного зала.

— Частная экскурсия? Ты меня балуешь, — улыбаюсь я, чувствуя, как шампанское начинает действовать.

Мягкая улыбка трогает его губы.

— Помнишь, что я тебе говорил?

Я хмурюсь.

— О чём именно?

— Обо всём.

— Ого, ну конечно. Я прекрасно знаю, что ты имеешь в виду. Разумеется. — Я закатываю глаза, но в животе поселяется тревога.

Беспокойная складка на его лбу заставляет меня призадуматься. Могу себе представить, под каким давлением он находится после того, как критики годами высмеивали его работы. Сколько я его знаю, он всегда держал при себе любые опасения по поводу подобных событий.

— С тобой всё в порядке? — спрашиваю я.

Вздохнув, он слегка кивает и протягивает руку, приглашая меня войти первой. Его таинственность по отношению к деталям выставки заставляет моё сердце замирать от волнения.

Я глубоко вдыхаю, крепче сжимаю ножку бокала с шампанским и переступаю через открытые двери. Плавные звуки скрипки и фортепиано из угла зала смешиваются с гомоном людей, собравшихся вокруг каждой инсталляции. Фотографы и видеооператоры снуют по залу, фиксируя вечер, снимая разговоры и выражения лиц — надеюсь, это будет восторг.

Картины Мэддокса и другие смешанные техники развешены на стенах и перегородках зала, а его скульптуры расставлены так, чтобы люди могли свободно перемещаться от одной работы к другой.

Мой взгляд падает на скульптуру под прожектором в центре зала. Я вспоминаю, как видела её в мастерской Мэддокса в тот день, когда мы ездили в музей Халенбек. Тогда она была ещё далека от завершения, но видеть её сейчас, выставленную на всеобщее обозрение… это нереально.

Женщина спит в воде, окруженная ложем из…пионов . Она лежит на боку, используя руку и кувшинку как подушку. Даже без какой-либо краски на гипсовой скульптуре её лицо выглядит безмятежным, словно она за много миль от всех опасностей мира. Моё сердце сжимается. Я чувствую её покой. Это не похоже ни на что из того, что Мэддокс создавал раньше. Он известен темными темами, которые вплетает во всё, что делает. Он всегда старался вызвать печаль, отвращение или ярость, но никогда — умиротворение.

Медленно я обхожу скульптуру, чтобы посмотреть, что у неё на спине.

Крылья . Большие, жилистые крылья лежат на воде, а роговидные выступы тянутся от верхушки позвоночника вниз к хвосту, обвивающему ногу.

Мой пульс учащается, пока я осторожно приближаюсь к табличке. Каким-то образом я заранее знаю, как будет называться эта скульптура, даже не глядя на неё.

Слёзы подступают к глазам, когда я читаю выгравированные слова:«Маленький дракон» .

Я резко оборачиваюсь в поисках Мэддокса, но его нигде нет. Вместо этого моё внимание привлекает стоящая рядом скульптура — та самая, которую я видела в его студии, когда очнулась после сотрясения.

Зелёный двухголовый змей обвивает косу, пристегнутую к спине женщины, плачущей розовыми слезами. Ядовитый плющ обвивает её руку, указывающую в небеса. Смесь доспехов и шелка покрывает её тело, оставляя открытой зияющую дыру в груди.

«Стойкость и Смерть».