— О, черт возьми, нет! — Опытный, просоленный офицер, служивший в прошлом рядовым, поспешил с ним не согласиться. — На точке, прямо возле этого поворота, проживают адмирал и начальник штаба. Разумный капитан корабля, — он бросил многозначительный взгляд на командира, — заранее сделает радиовызов, чтобы убедиться, что канал свободен.

«Дьюбук» бесшумно проскользнул мимо точки и домов спящих адмирала и начальника штаба флота. Огибая поворот, мы посмотрели прямо в стволы шестнадцатидюймовых орудий линкора «Миссури». Из-за носа корабля, сверкая белизной в лучах утреннего Солнца, выплывал изящный пролет мемориала линкора «Аризона». Бетонная стела прогибается в середине, символизируя первоначальное поражение, но на краях непоколебимо устремлена ввысь, свидетельствуя о решимости и окончательной победе. Над ним на фоне размытых гор развевался на ветру американский флаг, а кучевые облака грозили навалиться и вымочить нас насквозь.

Когда опустились сходни, мы с Патриком сбежали, чтобы успеть на катер до «Аризоны», и провели отведенные нам пятнадцать минут на мемориале, наблюдая за тем, как спустя шестьдесят лет из затонувшего корабля все еще поднимаются нефтяные пятна. Среди имен на бронзовой табличке с перечнем погибших на корабле мы заметили одинокого лейтенанта морской пехоты. Покинув мемориал, катер прошел мимо «Дьюбука» к его причалу. Мы с Патриком наблюдали за другими туристами, которые делали снимки корабля.

— Что они подумают, если мы пойдем на парковку и сфотографируем их машины? — размышлял Патрик.

Хотя мы слились с толпой в футболках и сандалиях, я не чувствовал себя ее частью.

— Ты чувствуешь себя по-другому? — спросил я его.

— Мы не такие, как все. Они возвращаются в отели на Вайкики, а нам предстоит провести шесть месяцев в этой большой серой коробке. — Патрик сделал паузу и оглядел Перл-Харбор. — Но мы отличаемся и в хорошем смысле. Особенно здесь.

На следующий день после полудня мы вышли в двухнедельный поход в город Дарвин, на северное побережье Австралии. Жизнь снова вошла в необремененную корабельную рутину: тренировки, занятия спортом и чтение. Вечера после тренировок Руди я проводил в кресле у поручней корабля, наблюдая, как наша носовая волна устремляется к заходящему Солнцу, и читая «Прощай, оружие» Эрнеста Хемингуэя. «Мир ломает всех, и после этого многие становятся сильными в разбитых местах, — писал Хемингуэй. — Но тех, кто не ломается, он убивает. Он беспристрастно убивает очень хороших, очень нежных и очень храбрых. Если вы не относитесь ни к тем, ни к другим, можете быть уверены: он убьет и вас, но без особой спешки».

Идя на юго-запад со скоростью пятнадцать узлов, мы тоже никуда особенно не спешили.

*****

В шесть часов вечера в пятницу, через две недели и за шесть тысяч миль от Кэмп-Пендлтона, мы прошли к югу от Гуадалканала. За несколько дней до этого я узнал, что мы будем проходить мимо острова, и работал над подготовкой презентации о первом великом сражении морской пехоты во Второй мировой войне. Когда я собрал взвод на верхней палубе, раскалившееся Солнце отбрасывало полосы над нашими головами. Зеленые горы Гуадалканала поднимались с моря и исчезали в кольце облаков.

В конце лета и осенью 1942 года вся 1-я дивизия морской пехоты, включая 1/1-й батальон, сражалась с японской армией за контроль над этим островом. Пока я говорил, морские пехотинцы смотрели на остров, вероятно, представляя себе, как и я, линии десантных кораблей, гейзеры воды, куда падали японские снаряды, пулеметы, лупившие по пляжу. Как известно, после того, как четыре его корабля были потоплены, флот бросил морскую пехоту на берегу. Имея ограниченное снабжение, морские пехотинцы вырвали остров из-под японского контроля ценой более тысячи убитых и в четыре раза бóльшего числа раненых. Они убили двадцать пять тысяч японцев.

История — это религия морской пехоты. Я видел ее на протяжении всего своего обучения и чувствовал ее — на военном мемориале морской пехоты, когда читал список сражений у штаба 1/1-го батальона в Кэмп-Пендлтоне и даже когда увидел имя одинокого лейтенанта, погибшего на борту «Аризоны». Прошлые подвиги — это источник гордости молодого морского пехотинца, вдохновение, чтобы встретить опасность лицом к лицу, и уверенность в том, что смерть в бою — это не забвение. Его товарищи и все будущие морские пехотинцы будут хранить эту веру. Некоторые люди в моей жизни назвали бы это наивностью, но я начинал воспринимать это как esprit de corps. В тот вечер мой взвод задержался у поручня, негромко разговаривая и наблюдая, как в сгущающейся темноте исчезает Гуадалканал.

*****