Вдоль дороги выстроились витрины магазинов, а над ними между балконами были натянуты бельевые веревки. Каждые несколько кварталов череду зданий, проплывающих мимо наших окон, прерывала мечеть. Бóльшая часть города была пыльной, коричневой, обветшалой и заброшенной, но только не мечети. Яркие огни нитями тянулись к земле с минаретов, словно такелаж на круизных лайнерах. Здания были вымыты до яркой белизны, с яркими фресками с изображением счастливых толп и поющих детей. Даже их дворы были ухоженными, маленькими островками зелени в море пыли и застоявшихся сточных вод. Из всех, кого мы видели, мужчины, развалившиеся возле мечетей, выглядели самыми суровыми. Согласно карте, мы находились в двадцати километрах от электростанции, и я чувствовал каждый сантиметр этого расстояния. Обычно мы докладывали в батальон о своем местоположении каждые два часа, но я начал отправлять обновления каждые тридцать минут, — на всякий случай.

В том же духе, который вдохновил нас в начале недели въехать в район, который больше всего походил на укрытие баасистов, взвод остановился перед самой большой и богато украшенной мечетью. Мы старались оставаться за пределами обозначенного периметра мечети, но хотели «продемонстрировать американское присутствие» и поговорить с кем-нибудь, кто действительно имел власть над людьми, живущими поблизости. В Ираке после Саддама этими авторитетами были муллы.

Как и ожидалось, менее чем за тридцать секунд нас окружила толпа мужчин. В основном это были люди среднего возраста, и они не бросились к нам, чтобы потрогать нас и попрактиковаться в английском, как делали другие иракцы. Вместо этого они держались на расстоянии и оценивали нас. Вместе с Эсперой, я стоял перед толпой.

— Мексиканский тупик, — подытожил я. Как обычно, винтовку я оставил в «Хамви», нацепив только пистолет на бедро, чтобы сократить расстояние между оккупантами и оккупированными. Я был без шлема, но оказался не настолько отчаянным, чтобы снять бронежилет. Краем глаза я отметил винтовку, переброшенную по диагонали через грудь Эсперы.

— Сэр, я глубоко возмущен тем, что вы так оскорбляете мой народ, — в шутку произнес он.

Пожилой мужчина, одетый в белое и увенчанный тюрбаном, вышел вперед и представился как мулла Мохаммед из Диялы. Рядом со мной Эспера пробормотал под нос:

— Ну да, а я сержант Тони из Лос-Анджелеса. Кому это интересно?

Хаммед держался позади наших машин, пытаясь скрыть от муллы свое лицо. Он знал, что мы в конце концов уедем, но ему придется жить там, когда нас не будет. Я подозвал его и спросил муллу Мохаммеда, чем мы можем помочь жителям его общины. Он затянул длинный монолог, который Хаммед сформулировал в виде списка фактов и просьб: в этом районе проживало сто тысяч человек; в течение пяти лет не было надежного источника пресной воды; с начала войны не было электричества; мародерство не было проблемой, и он не знал о деятельности федаинов; он был бы признателен, если бы американцы каждый день проводили зачистку города. Я предложил вернуться на следующий день с пресной водой. Мулла согласился, но только при условии, что мы привезем воду ему и позволим ему самому раздать ее людям.

Мне не хотелось играть роль «создателя королей». На тот момент нашей приоритетной задачей было обеспечить людей, нуждающихся в помощи, средствами к существованию, а не усиливать влияние местечковых сильных мира сего и позволять, чтобы наша помощь стала инструментом политического преимущества. Я не знал, кому доверять. Единственным, кто говорил по-арабски, был Хаммед, но я не был уверен, что могу доверять даже ему. Бóльшую часть времени он прятался на заднем сиденье «Хамви», боясь, что его увидят помогающим американцам, и говорил все, что нужно, чтобы спасти свою шкуру. Поэтому я отложил решение, решив проконсультироваться с полковником и майором Уитмером на электростанции и просто сказал мулле, что мы вернемся утром, чтобы раздать воду его людям. Он поблагодарил нас и произнес несколько слов, которые Хаммед перевел как благословение, предназначенное для неизвестных незнакомцев.

*****

Утром я заварил кофе, утешаясь этим простым ритуалом. Из одного из офисов мы притащили чугунную печь, она стояла в дверном проеме склада, окруженная днем и ночью морскими пехотинцами, сидящими на ящиках с боеприпасами и коробках с сухими пайками. Моя жестяная фляжка была слишком горячей, чтобы ее можно было взять руками. Я держал ее в перчатках, дуя на пар, поднимающийся с кофе, и наблюдая, как над полями, раскинувшимися за забором, поднимается Солнце.