— Ого, — протянул молодой специалист, — это определенно не по моей части.

Затем был более опытный терапевт, который прямо сказал Хоссу: «У вас посттравматическое стрессовое расстройство».

— Думаю, вы ошибаетесь, — возразил Хосс. Он, конечно, слышал о ПТСР, но связывал этот диагноз исключительно с ветеранами, вернувшимися с полей сражений. Он всегда глубоко уважал комбатантов. И хотя авария в туннеле была кошмарной, он почему-то не считал, что это ставит его с ними в один ряд. Ему потребовалось немало времени, чтобы принять тот факт, что, хотя исторически расстройство и связано с войной, для его возникновения вовсе не обязательно участвовать в боевых действиях.

Исследователем, заложившим основы изучения ПТСР в 1970-х годах, был бывший морпех по имени Чарльз Фигли. Добровольцем отправившись на войну во Вьетнам, он вернулся оттуда разочарованным и озлобленным. На акциях протеста, организованных «Вьетнамскими ветеранами против войны», он познакомился со множеством бойцов, боровшихся с кошмарами, яростью, ужасом и зависимостью. Масштабы разрушений были очевидны, а сходство симптомов — поразительным, однако Администрация ветеранов не желала и не была готова понять происходящее. Фигли вернулся к учебе, чтобы заняться психологией и развитием человека. Будучи доцентом Университета Пердью, он опрашивал ветеранов боевых действий и создал Консорциум по изучению проблем ветеранов, чтобы объединить усилия других исследователей, занимавшихся схожей тематикой. В своей книге 1978 года «Расстройства, вызванные стрессом у ветеранов Вьетнама» он описал признаки «стресса, связанного с катастрофами», при котором ветераны чувствовали свою беспомощность и не могли перестать заново переживать травмирующее событие329.

Как только книга разошлась в массы, молодой психолог Терри Кин, работавший в системе по делам ветеранов в Джексоне, штат Миссисипи, прилетел в Индиану, чтобы встретиться с Фигли. Кин начинал как специалист по изучению наркотической зависимости, но сменил профиль, заметив, что все его пациенты из числа ветеранов Вьетнама демонстрируют одни и те же симптомы. Когда он спрашивал их, зачем они напиваются или употребляют наркотики, те неизменно отвечали: «Потому что я не могу уснуть».

— Почему нет?

— Я боюсь кошмаров.

— О чем они?

— О том, что я видел на войне.

Фигли открыл все свои досье330 перед молодым психологом из Миссисипи, и тот был поражен тем, как точно они совпадали с карточками его собственных пациентов. Кин в свою очередь рассказал Фигли о новаторском подходе, который он и его коллеги использовали для лечения психологических травм ветеранов. Этот метод, бывший ранней формой того, что позже назовут экспозиционной терапией, был направлен на то, чтобы помочь пациентам снизить чувствительность к наиболее парализующим воспоминаниям: их заставляли снова и снова, во всех подробностях, пересказывать случившееся. Эти болезненные беседы в сочетании с техниками релаксации должны были помочь пациентам вернуть контроль над тем, что их преследовало.

Два года спустя Американская психиатрическая ассоциация дала этому расстройству новую громоздкую аббревиатуру из четырех букв и включила ПТСР в третье издание «Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам» — библии в сфере психического здоровья.

Тем временем Кин продолжал свою интенсивную терапию. Во время одного мучительного сеанса ветеран Вьетнама бросился к мусорной корзине Кина, чтобы его вырвало. Кин узнал, что его пациент заново переживает ужас: его приятеля разорвало гранатой из РПГ всего в нескольких футах от него. От взрыва плоть друга разлетелась так, что попала пациенту в рот. Рвота стала для него способом справиться с этим отвратительным воспоминанием — и смыть со вкусовых рецепторов въевшийся привкус горелой плоти.

В конце 1980-х годов Кин возглавил отдел поведенческих наук Национального центра по изучению ПТСР в Бостоне. Сотрудничая с психологами, работавшими с жертвами изнасилований или производственных аварий, он снова был поражен тем, насколько их симптомы похожи на те, что наблюдались у ветеранов боевых действий. Все эти пациенты переживали травму заново в виде флешбэков и кошмаров. У них наблюдалось крайнее возбуждение: триггером мог послужить обычный выпуск вечерних новостей или место, похожее на ту локацию, где произошла трагедия. Но чаще всего они были эмоционально оцепеневшими, отключаясь от роли заботливых родителей или супругов.

Многие жертвы прибегали к алкоголю и наркотикам, чтобы облегчить симптомы. Даже у тех, кто и раньше злоупотреблял ими, характер зависимости после травмы кардинально менялся. Если раньше они тусовались ради кайфа, то теперь использовали алкоголь и наркотики как безрадостное средство самолечения.