— Мое второе имя — Аннет, и в детстве меня называли Анни. Я слышу, как его призрак зовет меня — «Кровавая Анни». А потом твоя мать назвала меня так в том видении, — я запинаюсь на полуслове. — Вот кто я такая. Кровавая Анни.

Вот и все. Причина, по которой он должен ненавидеть меня, бояться меня, жалеть о моем существовании.

— Я не хотела, — шепчу я, глядя на медальон сквозь пелену слез. — Клянусь Святыми. Я не хотела его убивать.

Роуз смеется, и я в ужасе поднимаю на него взгляд.

— Конечно, нет, — говорит он. В его кристально чистых глазах мелькает тихий свет. — Ты была ребенком.

Я смотрю на него, когда он протягивает руку. Холодная кожа перчатки касается моего лица, убирая прядь волос за ухо.

— Это была случайность, Синклер. У тебя была сила, которую ты не могла контролировать. Мне это знакомо.

Я не хочу ему верить. Объявить себя невиновной кажется предательством той маленькой, действительно невинной жизни, которую я отняла. Разве появление мстительного призрака моего брата — не доказательство моей вины?

Глаза Роуза темнеют.

— Вот почему они избавились от тебя? Потому что ты убила своего брата?

Я киваю, словно в забытьи, не в силах вымолвить ни слова.

— Ублюдки, — бормочет он. Его рука все еще на моем лице. Большим пальцем в перчатке он стирает слезу. — То, что случилось — не твоя вина. То, что ты из себя представляешь — не твоя вина.

Он замолкает, и через мгновение я понимаю, что тоже замолчала. Мои слезы высохли, и я смотрю на него, как в трансе.

— Мне кажется, я искал тебя всю свою жизнь, — шепчет он. Он произносит это так, словно эта тайна случайно просочилась сквозь трещины, словно он не собирался говорить это вслух. Но теперь эти слова повисли в воздухе между нами.

Дыхание замирает в груди. Что-то натягивается между нами — что-то глубокое, проникающее в самую душу.

— Ты убил свою мать, — говорю я. Не знаю, пытаюсь ли я убедить себя, что он чудовище, или упиваюсь мыслью, что он такой же, как я — что мы две половинки одной и той же прогнившей души.

— Да, — говорит он — откровенно, без капли стыда.

Я подаюсь ближе.

— Ты сделал это ради меня.

Я вижу, как он сглатывает, и чувство власти, которое это мне дает, дурманит и вызывает привыкание.

— Да, — шепчет он, низко, хрипло и отчаянно.

Его взгляд скользит по моему лицу и наконец останавливается на моих губах.

— Виола, — произносит он, выделяя каждый слог с интонацией, в которой смешались отвращение и благоговение, — я хочу тебя поцеловать.

Я судорожно вдыхаю, и мои глаза падают на его рот — на те губы, созданные для того, чтобы кривиться в насмешке и выплевывать оскорбления, губы, которые убили бы меня в одно мгновение.

— Но ты не можешь, — говорю я. — Потому что ты проклят.

Призрак улыбки пробегает по его губам.

— Потому что я проклят, — соглашается он. Большой палец в перчатке перемещается с моей щеки на мой рот, проводя по нижней губе.

Что-то теплое и тягучее разливается у меня в животе, пока я смотрю на его губы, а он ласкает мои.

— Тебе нужно прекратить, — говорит он.

— Прекратить что?

— Так на меня смотреть, — отвечает он. — Прежде чем я сделаю что-то очень глупое.

Я не хочу останавливаться. Но напряжение прерывает жалобный скулеж. Святой Ваффлс кладет голову мне на колено, глядя на меня печальными глазами.

Я отстраняюсь от Роуза, намеренно увеличивая дистанцию между нами, и он выпускает мой подбородок. Я благодарна ему за это, но в то же время ненавижу. Я так устала от самоконтроля.

Он откашливается.

— Есть кое-что еще, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты знала: то, что ты видела в гробнице… — Образ изуродованного тела его матери вспыхивает в моем сознании. — Это не я сделал. Я только поцеловал ее в щеку. Это было безболезненно. Как погружение в сон. То, что с ней сделали… — Он делает глубокий вдох, и в дрожи его губ есть что-то, что заставляет меня думать, что он не до конца ненавидел свою мать. — То, что с ней сотворили, должно быть, произошло уже после того, как я покинул ее тело.

Я чувствую, как передо мной расходятся пути: довериться измученному Принцу, который уже неоднократно спасал мне жизнь… или не доверять Охотнику, чья рука до сих пор помечена наградой за мою голову. Неясно, какой путь окажется предательским, но, возможно, пришло время довериться сердцу больше, чем разуму.

— Я верю тебе, — говорю я. — Но что это значит?

— Возможно, это дело рук моей матери, как я и сказал Белладонне. Но, может быть, мои сестры хотели, чтобы ты подумала на меня. Они хотели, чтобы ты меня боялась.

Я почти улыбаюсь.

— Я и так тебя боюсь.

Это правда. Я не могу перестать бояться его, как и саму себя. Но я начинаю думать, что в страхе есть что-то прекрасное.

— Может быть, они хотят заклеймить мейг как жестоких убийц, — предполагаю я.

Он согласно кивает.

Оглядывая свою спальню, я спрашиваю:

— Как я вернулась сюда?