Комната восьмиугольная, потолок с деревянными стропилами — словно строители забыли закончить эту часть замка. Все остальное — простой, ничем не украшенный камень, что резко контрастирует с коллекцией темной, величественной мебели, разбросанной по помещению. У одной из стен стоит большая кровать, накрытая толстым покрывалом глубокого зеленого цвета с черной и серебряной вышивкой. Она выглядит такой удобной, что мне немедленно хочется утонуть в ней, уснуть и забыть все свои кошмары наяву. У другой стены стоит черный лакированный письменный стол с аккуратно расставленными баночками чернил. Есть внушительный книжный шкаф, заполненный толстыми томами, а на скамье рядом — еще книги в аккуратных стопках, будто на полках не хватило места. Перед камином, полным пепла от недавнего огня, стоят глубокое кресло и вычурная кушетка на ковре, который, как я уверена, достаточно дорог, чтобы его выставили напоказ в другой части замка, а не прятали на вершине башни. Почти как будто он был украден. Мне даже не нужно спрашивать, кому принадлежит эта комната.

А перед единственным окном стоит фортепиано, на пюпитре разложены нотные листы. Это красивый инструмент, темный и блестящий — в точности как его владелец.

— Добро пожаловать, — говорит принц, прохаживаясь по комнате и бросаясь на кушетку. Ткань — темно-зеленая, прошитая черными розами, под стать его имени. Он выглядит как картина, небрежно наброшенная на нее, и мне приходится отвести взгляд.

Я не решаюсь сделать шаг дальше в эту комнату. Все это место кружит мне голову, словно яд Роуза пропитал здесь каждый дюйм.

— Что это такое? — спрашиваю я.

— Это моя комната. Я редко пользуюсь той, что в Берлезе. Во-первых, туда не поместится пианино.

— Мы совсем не в королевских покоях.

— Нет. У меня есть комнаты и там тоже. Мне время от времени приходится наведываться туда, чтобы поддерживать видимость, но именно здесь я провожу большую часть своего времени, вдали от назойливых придворных — не говоря уже о моих сестрах.

Роуз чувствует себя настолько чужим в своей семье, что не может заставить себя жить рядом с ними. Но он не живет и в школе, вместе с остальными из нас.

Изгой. Нигде не на своем месте. Одинокий. Как и я.

Нет, не как ты. Никто не похож на тебя, — шепчет в моей голове тихий голосок.

Я смотрю на свою ладонь, позволяя теням почернить кончики моих пальцев.

— Кто знает об этом месте?

— Никто.

— Даже Флетчер или Эд?

Он фыркает:

— Как будто я стал бы доверять Эду такую информацию.

Ваффлс, устав от того, что его носят на руках, начинает ерзать. Я отпускаю его, и он немедленно перелетает на ближайший предмет мебели, начиная инспекцию всей комнаты на предмет запахов.

— Ты хочешь, чтобы я пряталась здесь? — спрашиваю я Роуза, пока он наблюдает, как Ваффлс изучает его вещи в поисках признаков опасности… или, возможно, лакомств.

— То, чего хочу я, в последнее время имеет очень мало значения. Сейчас это самое безопасное место для тебя.

Между нами повисает тишина. Воздух кажется наэлектризованным теперь, когда мы заперты здесь вдвоем. Я хмурюсь:

— Но как мы будем исследовать книгу, если я заперта в этой башне?

— Составь список всего, что тебе нужно. Я принесу все, что смогу — из Склепа, из библиотеки Рокеларов — что угодно.

— Я не могу знать, что может оказаться полезным, если не вижу, что там есть.

— Это не вариант.

— Но…

— Ты в слишком большой опасности, чтобы покидать эту комнату.

— Я использую маскировку.

— Нет.

Я издаю разочарованный звук. Роуз не исследователь. Если он возьмется за это без меня, он будет использовать ножи, которые носит на груди, чтобы добывать ответы, а не книги. Он придет к неверным выводам.

Он фыркает:

— Умоляю, Синклер. Ты приметна, как павлин в женской юбке. Скажи, что тебе нужно, и я принесу все, что смогу.

Я раздраженно фыркаю:

— Если в Склепе есть что-то с рунами или с драконом Кастелль, мне нужно это увидеть. И, возможно, книги по магии. Я даже не знаю, как начать расшифровывать заклинание на книге.

Роуз кивает.

Я глубоко вздыхаю.

— Ну… и где мне спать? — спрашиваю я и тут же понимаю, что вряд ли можно было сказать что-то более неуместное.

Он приподнимает бровь, и жар на моих щеках становится еще сильнее. Я накручиваю выбившуюся прядь волос на палец, чтобы хоть чем-то занять руки.

— Можешь спать, где хочешь. Забирай кровать — я сплю мало, и мне вполне подойдет кушетка, — он отходит и направляется к пианофорте. — Располагайся. Книжная полка в твоем распоряжении. Уверен, тебе не терпится ее изучить.

Больше не глядя на меня, он садится за пианино и откидывает крышку над клавишами. А затем делает нечто совершенно неожиданное — снимает свои перчатки. Он медленно стягивает кожу, обнажая длинные бледные пальцы. Я снова замечаю, какие они изящные и красивые, словно руки художника. Видения, посетившие меня по пути сюда, возвращаются с новой силой: я представляю, как эти руки сжимают мои волосы, скользят по груди, поднимаются по бедрам, пока не впиваются в мои бедра.

Я осознаю, что пялюсь на него, и встряхиваю головой. Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного, этого жжения внутри. Ни с Коулом. Ни с кем. И на душе становится горько от мысли, что все это пустая трата времени, потому что с ним ничего невозможно. Мне нужно принять это и жить дальше, иначе боль станет невыносимой.