Мой самый сокровенный секрет. Я не уверена, что должна написать. Что бы это ни было, я определенно не хочу, чтобы Роуз и остальные узнали об этом. Но кто знает, что сделает комната, если я не буду до конца честна? Я прикладываю перо к бумаге и закрываю глаза. Я думаю о Роузе в моей комнате всего час назад, о том разбитом взгляде, когда он признался в своей правде — о том, что он не совсем настоящий, что он застрял между «есть» и «не есть», что он не может коснуться ни одной живой души.

А я презирала его за это. Я осуждала его за убийство Королевы и за то, что он удерживал меня этим соглашением… хотя, сделав это, он спас мне жизнь.

Он возненавидел бы меня, если бы знал правду. В этом я уверена.

Я открываю глаза и смотрю на бумагу. Пути назад нет. Только вперед. А это значит — обнажить ту истину, которую я прятала глубоко в душе.

Я нацарапываю слова, которых сама боюсь, складываю бумагу и протягиваю Эду.

Он передает ее Роузу, чьи плечи опущены, будто он сдался в этой борьбе. Он медленно роняет плащ на пол, снимает одну из перчаток и кладет бумагу на свою обнаженную ладонь. Он сжимает кулак вокруг нее и подносит к губам. Я едва слышу слова, которые он шепчет ей.

— Когда придет тьма.

Он отстраняется, и у него на ладони клочок бумаги преобразился. Сгиб бумаги стал маленьким волосатым тельцем, а края превратились в крылья. Моль.

Она крупная и красивая — ее серо-грязные крылья почти мерцают магией. Роуз держит ее тельце между большим и указательным пальцами и достает из складок плаща иглу.

Он приближается ко мне, и его глаза наконец встречаются с моими сквозь маску. В течение одного удара сердца между нами происходит безмолвный диалог.

Ты предал меня.

Я сделал это ради тебя.

Позволь мне защитить тебя.

Позволь мне спасти тебя.

Для этого уже слишком поздно.

— Сними плащ, — говорит он.

Я не знаю, что будет дальше, но подчиняюсь, расстегивая застежку на шее и позволяя ему упасть на пол. Под ним на мне все то же платье, которое он купил мне. Он отводит взгляд, позволяя ему медленно пройтись по мне. Он прохаживается вокруг, изучая меня, и говорит низким, задумчивым тоном:

— Мы могли бы сделать татуировку на руке — ты много пишешь. Но это слишком заметно.

— На плече? — предлагает Эд. — У нее сильные руки.

Роуз бросает на него гневный взгляд сквозь маску и снова поворачивается ко мне.

— Не на плече. И спина не совсем подходит. — Он обходит меня по кругу, глядя в лицо. — Если бы это зависело только от меня, я бы сделал это прямо над твоим ртом.

— Может, на лбу? Она ведь у нас такая умница, не так ли? — предполагает крупный парень, посмеиваясь.

Роуз фыркает. Затем его взгляд падает с моего лба, медленно скользя по лицу, губам, вниз по горлу, туда, где в этом платье моя грудь открыта гораздо больше, чем обычно, и мое сердце бешено колотится прямо под кожей.

— Не двигайся, — шепчет он.

Он осторожно помещает моль мне на грудь, прямо на грудину. Она сопротивляется, ее извивающиеся лапки и трепещущие крылья щекочут мою кожу.

Серебристые глаза вспыхивают, глядя в мои.

— Будет больно.

И без предупреждения он вонзает иглу прямо в мою грудь вместе с молью.

Я хватаю ртом воздух, слегка содрогаясь, и рука Роуза, лежащая на моем плече, удерживает меня в вертикальном положении. Он вдавливает иглу, и я уверена, что он повредит что-то жизненно важное. Мне хочется крикнуть ему, чтобы он остановился, что он может пронзить мне сердце.

Но затем игла полностью исчезает под кожей, и Роуз прижимает свою ладонь в перчатке к моей обнаженной груди. Я смотрю на его руку, чувствую прохладную кожу перчатки на своей разгоряченной плоти, и мое сердце замедляет ритм. Новое чувство спокойствия овладевает мной.

Но это не просто спокойствие.

Это… безмятежность.

Он осторожно убирает руку, и я не могу сдержать вздоха.

На месте крыльев моли теперь татуировка, точь-в-точь как та, что на шее у Роуза — огромная, прекрасная моль с черепом на тельце.

Я осторожно тянусь вверх и касаюсь ее, почти ожидая, что она окажется ненастоящей.

— Она чудесна, — говорю я.

— Виола Синклер, — произносит Роуз, и его тон звучит официально, — клянешься ли ты посвятить себя обществу «Гриммстоун» и его миссии навеки?

«Навеки» — это очень, очень долго. Но я готова к этому — к чувству принадлежности, к силе, к секретам. Я прирожденный хранитель тайн.

— Я клянусь, — говорю я.

Взгляд Роуза буравит мой, мечась из глаза в глаз. Затем он кивает.

— Fiat tenebrae. Да будет тьма.

— Fiat tenebrae, — повторяю я. — Да будет тьма.

— Fiat tenebrae! — вторят остальные вокруг нас. — Да будет тьма!