— Значит, я убил ее. Прежде чем она успела заставить меня…

— …убить меня.

Он сглатывает.

— Да.

Я смотрю на свои босые ноги.

— Значит… она мертва. И… мы свободны. От всего этого.

Он кивает.

— Думаю, да.

Из моих легких вырывается вздох — тот самый, который я сдерживала три дня, — и я падаю на кровать совершенно без сил.

Мы молчим долгую минуту. Я разглядываю свои пальцы ног.

— Как ты это сделал?

— Что сделал?

Я сглатываю.

— Убил ее, — шепчу я. — На тебе ни капли крови.

Он — невероятно эффективный убийца. Я была слишком поглощена собственным ужасом, чтобы осознать это тогда, в святилище, но то, как он убил стражника… Он был быстрее быстрой молнии, действовал чисто и выверено. Он двигался, как тень.

Роуз долго изучает меня, и я вижу, как мысли ворочаются у него в голове. Он принимает решение. Он поворачивается, садится за мой стол и разминает кисть руки, глядя на нее, пока говорит:

— Ты не задавалась вопросом, почему мать выбрала именно меня своим наемным убийцей? Есть причина, по которой она заставляет убивать меня, когда могла бы легко приказать это сделать любому из своих пресмыкающихся стражников.

Пока он говорит, он снимает перчатку, стягивая ее с каждого пальца по отдельности. Делает он это медленно, нарочито, чтобы я могла видеть каждое движение.

— Я не был рожден таким, как мои сестры. В конце войны Кастель нанес внезапный удар по родной провинции моей матери, Септании. Они сожгли ее дотла. Каждый дом. Перебили всех мужчин, женщин и детей. Сожгли поместье семьи моей матери, монастырь, где она обучалась магии.

— Как ты знаешь, одна из ее способностей — это своего рода… созидание. Когда она увидела, что Кастель сделал с ее домом, она излила свое горе и ненависть к Королевству Смерти на землю… и это создало меня.

Я перестаю дышать, наблюдая, как он окончательно снимает перчатку. Ваффлс снова встает на лапы, в его горле клокочет низкий рык.

Я внимательно слежу за лицом Роуза. Его губы сжаты в тонкую линию.

— Я не… настоящий, Синклер. Не такой, как ты. Я воплощение ее ненависти. — Он поднимает взгляд на меня, и на его губах играет медленная, печальная улыбка. — Видишь? Неудивительно, что ты меня ненавидишь. Ты правда не можешь с этим поделать.

Он позволяет перчатке упасть на поверхность стола.

— Я знаю о магии достаточно, чтобы понимать: таких, как я, не должно существовать. Это идет против природы.

Я смотрю на его обнаженные руки. Раньше я их не видела — длинные, бледные, изящные пальцы, словно у художника; вены, змеящиеся к запястьям и уходящие под рукава.

Я поднимаю взгляд на его лицо. Радужки, похожие на осколки хрусталя, стали пыльно-серыми. Я держусь за спинку кровати — кажется, если я отпущу ее, то сама рассыплюсь на куски.

— Хочешь знать, почему я ношу эти перчатки? Почему я не прикасаюсь к людям? — говорит он, и его голос звучит низко и опасно.

Я вижу, как ходят желваки на его скулах, и понимаю: он решает, стоит ли рассказывать мне, стоит ли обнажать эту часть своей души. И, честно говоря, я не уверена, что хочу, чтобы он это делал. Это кажется опасным, словно лезть в змеиное гнездо, даже если какая-то мазохистская часть меня этого жаждет.

— Я проклят, Виола, — шепчет он.

Не думаю, что когда-либо раньше слышала, чтобы он называл меня по имени. То, как оно звучит в его устах сейчас — сырое, разрушенное, — пробуждает во мне что-то, что заставляет желать разделить с ним эту тьму. Насладиться ею, спрятаться, пока мир не станет добрее.

— Проклят? — повторяю я.

Он кивает.

— Слишком реален, чтобы быть иллюзией. Слишком призрачен, чтобы быть по-настоящему живым. Поэтому я живу… полужизнь, не здесь и не там. Просто чистая ненависть, воплощенная в плоти.

Мои ноги — а возможно, и сердце — несут меня к нему, прежде чем разум успевает осознать, что я делаю. Я стою прямо перед ним, зажатая между его коленями, пока он сидит за моим столом. Он смотрит на меня, нахмурившись.

— Ты настоящий, — шепчу я, словно открываю тайну. — Ты такой же настоящий, как и я. Плоть, кровь и кости. Ты не ненависть твоей матери. Ты — это ты.

Я знаю это. Глубоко и истинно. Вопреки всем доказательствам, он не тот, за кого себя выдает.

Неожиданно он встает, так близко, что между нами почти не остается пространства. Он тянет руку к моей щеке, и я, кажется, готова упасть в обморок, когда он лишь едва касается моей кожи обнаженными пальцами.

Он наклоняется ближе, и в его глазах, под темными ресницами, я вижу потерянного мальчика.