Хорошо хоть наушники уцелели. И телефон. И полный набор из двухсот семи костей. Откуда я знаю, сколько их в теле человека? Ну, может, не так уж и бесполезны документалки.

Глава 2. Сквозь лес

Что за странный сон мне снился. Сломанный автомат с газировкой, орки, драконы и госпожа Любовь, пекущая очень вкусные булочки, лежавшая в двух разных концах заправки.

Возможно, я согласился на предложение Андрея и вместо того, чтобы отдыхать на крыше в обнимку с музыкой, наслаждаясь свежим хвойным воздухом северного леса, все же отправился «знакомиться с другими туристами». Вот только я отчетливо помнил, как посадил себе занозу в весьма обидное место, откуда её под утро выковыривала Наталья.

А еще…

А еще пахло гарью. Горький привкус жженой резины и пластмассы резал горло, а едкий дым от старого дерева, укрытого не менее возрастным лаком или морилкой, заставил меня зайтись кашлем. Совсем не простудным. А с надрывом и скребущим глотку целым набором фантомных, острых, зазубренных предметов. Они выплеснулись на разбитый асфальт в форме желтоватой слюны с черными вкраплениями и…

Асфальт?

Вытирая лицо и глаза лоскутами уцелевшей на предплечье мембраны, я провел расцарапанной ладонью по песку. Не речному, а тому, в который втаптывается любая проселочная дорога, десятилетиями провожая в путь стоптанные сапоги.

А еще то, что я спутал с утренним туманом, на деле оказалось дымом и одновременно источником вони. Стараясь не выкашлять собственные легкие, я кое-как продрался через дымовую завесу и наконец окончательно убедился в том, что все произошедшее — совсем не сон.

Слева от меня веселым оранжевым пламенем занималась беседка, в которой еще совсем недавно я пил кофе и досматривал документалку про спаривание морских котиков. А теперь мне казалось, что те самые котики спаривались вовсе не друг с другом, а с моей головой.

Я точно помнил, что асфальтовая дорога (сменившаяся каким-то чудным образом на проселочную) вилась вдоль скалистых холмов, оставленных сошедшими тысячи лет назад ледниками. И за заправкой, вдоль широкого поворота, потихоньку ржавел старенький отбойник.

А никак не то, что открылось моему одновременно ошалелому и восхищенному взгляду.

Утоптанная дорожка змеилась вниз, под холм, на вершине которого я, в компании горящей беседки, и стоял. А там, впереди, ширились поля высокой травы, постепенно желтеющей перед наступающей осенью. Лоскутами зеленых озер и золотых дюн, укутавших земляные волны, она блестела в лучах солнца и колыхалась в такт дыханию ветра.

Тот все дул и дул, спускаясь с вершины горы. Далекие белые шапки сливались с густыми кучевыми облаками, пушистой, мягкой ватой перекатываясь через скалы и бредя над долиной. И всюду, куда только падал взгляд, травяное море тянулось прямиком к горизонту.

Видел ли я что-то прекрасней в своей жизни? Причем не только среди пейзажей, а в принципе — сквозь всю двадцатидвухлетнюю память? Возможно, что и да, но в данный момент на ум ничего не приходило.

Стоя в обгоревшей, изодранной одежде, весь в синяках и ссадинах, я не мог отвести взгляда от кутающейся в облака и траву долины. На мгновение сознание пронзила шальная, совсем неуместная мысль:

— «Куда ведет эта дорога?» — а следом пришла и вторая: — «А что там, за горой?».

В сознание меня вернул хрип. Совсем не человеческий — глухой и утробный, булькающий сродни не закипающей кастрюле, а целой цистерне супа. Не без труда оторвав взгляд от пейзажа, я обернулся и сглотнул. Ветер, услужливо подувший резким порывом в спину, отогнал дым пожара.

Там, на асфальте, рваной границей соединенным с проселочной дорогой (будто кто-то порвал две разные картинки и неумело попытался склеить друг с другом), лежало нечто. Нечто, что, насколько мне казалось, несколькими мгновениями прежде было драконом. Собственно, драконом оно и осталось. Во всяком случае — какой-то его частью.

В луже темной, кипящей крови, которую я сперва спутал с горелой резиной, дрожал в предсмертных хрипах дракон. Самый настоящий. Четыре когтистые лапы, покрытые красными, отливающими металлом чешуйками, скребли асфальт. Черные когти длиной с ладонь вырывали целые пласты коричневой крошки, расшвыривая в разные стороны.

Впервые в жизни я на собственной шкуре почувствовал то, над чем так смеялся в фильмах ужасов. Вместо того чтобы сломя голову броситься “куда-то туда”, я подошел ближе. Может, из-за любопытства, может, из животного, первобытного желания удостовериться в том, что монстр, пронзенный трехметровой железной арматурой, действительно вот-вот умрет, а может… а может, чтобы убедиться в том, что я не сошел с ума.

И чем ближе я, по-крабьи, боком, подогнув колени, подбирался к постепенно замирающему дракону, хлопающему порванными, обожженными крыльями, тем отчетливее в моей голове формировался образ обреченного человека.