— Боль, — произнес я одно из первых слов, усвоенных у Патко. — Сила. Смерть.

Патко перевел взгляд с рисунка на меня и обратно. Его седые брови сошлись к переносице, и он быстро заговорил на своем певучем языке. Из всего потока я выхватил лишь несколько знакомых звуков. Потом он ткнул пальцем в лягушачью фигурку и произнес слово, похожее на «гуаух» или «гаухух», с долгим придыханием на конце. Раньше я этого слова от него не слышал.

— Помощь, — сказал я и сложил ладони замком, показывая наш жест «понял», а затем разомкнул и вопросительно указал на старика, произнося те немногочисленные слова, которые знал на его языке. — Ты. Помощь. Мы?

Патко помедлил мгновение, потом решительно кивнул и поднялся, опираясь на посох. Евгений, ни слова не понявший из нашего разговора, тем не менее прочитал все по нашим лицам и жестам, и молча отступил к двери, пропуская Патко вперед.

Мы повели старика через лагерь, и я кожей почувствовал на себе десятки глаз. Работа разом остановилась, будто кто-то дернул за невидимый рубильник. Мужчины у колодца побросали лопаты и глядели на нас, заслоняясь ладонями от солнца. Женщины на кухне замерли с ножами и мисками. Парень на вышке перегнулся через перила.

Во всех этих взглядах сквозило одно и то же — судорожная надежда пополам с суеверной опаской, словно Патко был для них одновременно спасательным кругом и источником всех их бед. Высокий, худой, в своей изношенной одежде, с посохом в руке и перевязанным плечом, он шагал между домиками турбазы и смотрел прямо перед собой, не обращая на зрителей ни малейшего внимания.

В лазарете Патко остановился на пороге, обвел помещение быстрым, цепким взглядом и направился прямо к Жеке. Все расступились — даже Андрей отодвинулся к стене, хотя по его лицу было видно, чего ему это стоило.

Патко присел на край койки и осторожно взял Жекину руку, перевернув ладонью вверх. Длинные, узловатые пальцы старика двигались невероятно бережно, с какой-то привычной, давней аккуратностью. Он долго рассматривал почерневшие вены и вздувшуюся кожу, поворачивая предплечье под разными углами и негромко бормоча себе что-то под нос.

Потом наклонился совсем близко и, ко всеобщему замешательству, принюхался к ране, попутно раздувая ноздри и слегка поморщившись, словно запах сообщил ему нечто вполне конкретное. Я заметил, как Андрей у стены скривился, но промолчал. Выпрямившись, Патко быстро заговорил, повернувшись ко мне, и в его глазах загорелся тот самый огонек, какой я видел у него всякий раз, когда старик понимал что-то в нашей беседе.

Так что возможно огонек к беседе не имел никакого отношения, а просто означал радость от того, что детальки пазла сходились в одну картину.

Я вслушивался, вылавливая знакомые слова из незнакомых. Патко повторял «гуаух», показывал на почерневшее запястье Жеки и делал жест «внутрь» — ладонь, протискивающаяся в кулак другой руки. Потом провел пальцами вверх по собственному предплечью, изображая, как нечто ползет под кожей, и скорчил лицо, означавшее крайнюю степень опасности.

— Это, все же, действительно яд, — сказал я, обращаясь к остальным. — Та тварь из ручья отравила его через когти, когда вцепилась в запястье.

Степан шагнул ближе.

— Спроси, есть ли противоядие.

Я повернулся к Патко, указал на Жеку, показал «больно» и «умирает», а потом развел руки ладонями вверх с вопросительной интонацией и добавил слово, означавшее у нас «средство» или «лекарство». Я выучил его, когда пытался понять у старика, как поправить его плачевное состояние.

Патко закивал так бурно, что едва не выронил посох. Он схватил со стола ближайший лист бумаги, карандаш и принялся рисовать. Из-под его пальцев вышло странное, ни на что не похожее растение. На бумаге обозначился толстый витой стебель с розеткой продолговатых листьев у основания и несколькими бутонами на вершине, раскрытыми наподобие раструбов. Внутри каждого бутона Патко старательно прорисовал спираль, как будто лепестки закручивались сами в себя, а у корня пририсовал маленькие точки.

Закончив, он развернул рисунок ко мне и постучал по нему пальцем. Потом махнул рукой куда-то на север, в сторону самой густой, самой темной полосы леса, видневшейся над забором. Указал на тень от оконной рамы, лежавшей на полу, и медленно провел палец по воображаемой дуге, обозначая ход солнца. Потом разжал пять пальцев, сжал обратно в кулак и снова разжал три. Восемь часов или около того.

Тут взгляд Патко упал на левое запястье Евгения, и старик вдруг замер, уставившись на часы. Несколько мгновений он молча разглядывал платиновые стрелки на синем фоне, а потом его лицо озарилось какой-то детской, неподдельной радостью. Он громко, восторженно затараторил на своем певучем языке, тыча пальцем в часовой механизм так, как ребенок тычет в знакомую игрушку, найденную в чужом доме. Старик произнес слово, похожее на «ториат» или «тоурат», и несколько раз указал на стрелки, а потом на солнце за окном.