Мой вес смещается назад. Мои руки взмахивают, пытаясь обрести равновесие, которого нет. Ворота несутся на меня, слишком близко, слишком быстро, и я поворачиваюсь, пытаясь спасти их, пытаясь подтянуть лыжу обратно под себя.

Вот тогда у меня подкашивается колено.

Не ломается. Пока нет. Просто поддается, как веревка, лопающаяся под слишком большим весом.

Я чувствую поворот. Тошнотворный крутящий момент в неправильном направлении, которого не должно быть, который ваше тело распознает раньше, чем ваш мозг.

Тогда я падаю.

Лыжи над головой, мир вращается, снег, небо и голубое защитное ограждение сливаются воедино. Я сильно ударяюсь о землю плечом вперед, а затем скольжу, кувыркаюсь, мое тело словно тряпичная кукла катится по дорожке.

Звук отключается. Или, может быть, я просто ничего не слышу из-за рева в ушах.

Я вижу приближающуюся сетку. Оранжевая сетка, слишком близко, слишком быстро.

Я пытаюсь остановиться. Не могу.

Мое тело врезается в забор, и удар выбивает воздух из моих легких. Сеть ловит меня, удерживает, тащит вниз, в снег, как рука, сжимающаяся в кулак.

Все останавливается.

На секунду ничего не остается. Только белое. Только холодное.

Затем возникает боль.

Мое колено. О Боже, мое колено.

Он не острый. Он хуже, чем острый. Он глубокий, скрежещущий, неправильный. Та боль, которая говорит тебе, что что-то разорвалось, чего не должно было быть.

Я пытаюсь пошевелиться. Нога слушается, но еле-еле, и это движение вызывает во мне новую волну тошноты. Моя лыжа пропала, оторвалась где-то во время аварии, крепление отстегнуто, как и предполагалось. Мое колено болтается. Неустойчиво. Как будто что-то, что держало его вместе, просто отпустило.

Голоса. Далекие. Приближающиеся.

Руки на моих плечах. Кто-то произносит мое имя.

Я открываю рот, чтобы ответить, но все, что вырывается, - это звук, который я не узнаю.

Надо мной слишком голубое небо. Слишком чистое. Слишком большое.

И все, о чем я могу думать, лежа там, в снегу, с ноющим коленом и истекающим кровью сезоном на норвежском холоде, это:

Элиза посмотрит это по телевизору. Я просто надеюсь, что она не на обеде со своей матерью.

***

Рейтеральм, Австрия, 25 февраля

ÉLISE

На мне его толстовка, и я смотрю, как все идет наперекосяк.

В квартире холодно. Радиатор делает все возможное, лязгая и шипя в углу, но этого недостаточно. Я натянула толстовку на колени, скрутила рукава в кулаки и сижу, скрестив ноги, на диване с включенным телевизором.

Прямая трансляция. Скоростной спуск в Квитфьелле. Мужская гонка.

Кофе, который я приготовила час назад, стоит на столе нетронутым, уже остывшим, на поверхности образуется корочка.

Я наблюдаю с тех пор, как сошел первый гонщик. Считаю нагрудники. Жду.

Нико - нагрудник номер 7.

Комментаторы говорят об условиях, о курсе, о том, кому отдано предпочтение. Они упоминают его мимоходом. Нико Райнер, Австрия, хочет прийти в норму после нескольких тяжелых недель. У него есть скорость, но постоянство было проблемой ".

Последовательность была проблемой.

Я впиваюсь ногтями в ладонь.

На экране появляются стартовые ворота. Вот и он. Красный костюм, номер 7 на груди, забрало шлема опущено. Я не вижу его лица, но знаю, как оно выглядит. Челюсть сжата. Взгляд сосредоточен. Такой у него бывает, когда он пытается убедить себя, что все контролирует.

Начинаются звуковые сигналы.

Он выбегает из ворот.

Я задерживаю дыхание.

Первая секция выглядит неплохо. Быстрая. Чистая. Он прокладывает плотные линии, подправляя траверс, и на секунду я думаю, что, возможно, это будет та самая. Может быть, именно здесь все срабатывает. Когда он получает нужный ему результат и давление, наконец, ослабевает.

Затем я вижу его реплику сквозь сжатие.

Он не катается на лыжах по трассе. Он атакует ее. Как будто пытается навязать то, чего там нет.

- Он давит слишком сильно, - шепчу я пустой комнате.

Камера следует за ним, скорость нарастает, и я чувствую это в своей груди, стеснение, страх. Он за чем-то гонится. Не за победой. Не на пьедестал почета.

Что-то, чего нет на холме.

Сжатие происходит быстро. Он входит в нее ровно, без дуги, просто прямо в рулон.

- Нет, - говорю я.

Он слишком быстро завершает бросок.

Его лыжные крючки.

Я вижу, как это происходит в замедленной съемке, хотя это и в реальном времени. То, как меняется его вес. То, как размахивают его руки. То, как его тело извивается, пытаясь спастись, пытаясь отойти от края, с которого он только что бросился.

Затем он падает.

Лыжи над головой. Тело кувыркается. Снег взрывается вокруг него.

Камера теряет его на секунду, затем находит снова, скользящего, врезающегося в оранжевую сетку, изгородь прогибается под ударом, удерживая его, как рука, сжимающая что-то сломанное.

Он останавливается.

Не двигается.

Комментаторы замолкают. Затем один из них заговаривает сдавленным голосом, в котором сквозит профессиональная паника.