У барьера, наполовину скрытая в толпе, но я нашел бы ее где угодно. Ее улыбка широка, глаза сияют, как будто она знала, что это всегда было моим.

На этот раз я не думаю о камерах. Или о золоте. Или цирк, который только и ждет, чтобы превратить это в заголовки. Я просто двигаюсь. Мимо моей команды, мимо персонала, сквозь вспышки микрофонов. Прямо к ней.

Я хватаю ее, притягиваю к себе, крепко целую.

Мир взрывается. Вспышки фотокамер, хлопанье ставней, крики. Но все, что я чувствую, - это ее губы на моих, ее руки, вцепившиеся в меня, ее тело, прижатое к снаряжению, пот и адреналин.

На секунду, дело не в медалях, не в славе. Это всего лишь мы.

И тут я слышу это — наши имена, уже звучащие в громкоговорителях, уже оповестившие мир.

Слишком поздно. Это повсюду.

***

Katharina

Микст-зона - это настоящий хаос. Развевающиеся флаги, звон коровьих колокольчиков, микрофоны выставлены вперед, как штыки. Репортеры перекрикивают друг друга на четырех разных языках, шнуры змеятся по снегу, вспышки вспыхивают так быстро, что кажется, будто это молния.

Томас стоит в центре всего этого, смеющийся, раскрасневшийся, на его шее поблескивает медаль. Он олицетворение победы. Австрийская команда чуть не сбила его с ног, и камеры засняли это.

Безумие здесь еще хуже, чем было вчера, когда местная "Клара де Лоренцо" разгромила трассу и выиграла олимпийское золото с отрывом более секунды.

Я должен работать. И я работаю — мозг занят, голос четкий, я пытаюсь привести репортеров к какому-то порядку. Отсекая тех, кто заходит слишком далеко. Фильтруя лавину вопросов, прежде чем они похоронят его заживо. Профессиональный. Резко. Это я.

За исключением того, что я больше не невидимка, только не после того поцелуя.

Поцелуй повторяется на каждом экране, ярче, чем медаль. Мой пульс учащается, но не от страха, а от ярости. Из-за него я попал в заголовки газет. Я месяцами защищал его от.

Мой телефон жужжит, как одержимый, на него сыплются сотни сообщений. Фотографы ухмыляются, когда ловят мой взгляд, как будто знают секрет. Я высоко поднимаю подбородок, но внутри я не так уверена. Меня все еще трясет. От его губ к моим. От того, насколько безрассудно это было. От того, как хорошо это было.

На мгновение он был полностью моим. И весь мир увидел это. Если бы я хотела его, если бы я хотела нас, я была бы в восторге.

Но все, что я вижу, - это заголовки таблоидов, изображающие меня как украшение. Новинка рядом с их любимой суперзвездой. Что-то, что сияет в один момент и скрывает в другой.

Я даже не знаю, что я чувствую. Гордость, да. Но также и страх. Потому что грань между нами — профессиональная, личная, невозможная — просто стерлась на глазах у всего мира.

- Сюда, Керн! - кричит кто-то, проталкиваясь ближе.

Затем голос, прорывающийся сквозь шум:

- Ты та самая девушка? - спросил я.

У меня сводит желудок.

Этот вопрос не к нему. Это ко мне. Заголовок, готовый, и готово.

Я одариваю их нейтральной улыбкой, с которой родилась, и ухожу. Прочь от микрофона. Уходишь от ответа.

Позже останемся только мы.

Команда все еще празднует где-то в конце зала. Мир все еще выкрикивает его имя снаружи. Но здесь в комнате полумрак, тихо, она моя.

Мой олимпийский победитель. Мое счастье каким-то образом утекает у меня сквозь пальцы.

Его медаль лежит, брошенная на комод, как запоздалая мысль, все еще отражая рассеянный свет.

Он притягивает меня к себе прежде, чем я успеваю подумать. Поцелуй мгновенный, голодный, как будто он все еще стремится к цели. Его руки в моих волосах, на спине, он держит меня слишком крепко, как будто я могу исчезнуть, если он ослабит хватку. Настойчиво. Свирепый.

Я таю от его прикосновений, стряхиваю с него куртку, чтобы провести ладонями по его скульптурному телу. Я наклоняюсь еще ближе, как будто не могу подойти достаточно близко. Его стояк прижимается ко мне, и я двигаюсь в ответ, уже пульсируя от желания. Его рот грубый, пожирающий, и когда он срывает с меня одежду, на этот раз нет и следа поддразнивания — только обладание.

В Китцбюэле между нами была страсть, но тогда он контролировал ее, играл с ней. Сегодня он не сдерживается. Он дикий. Ни шуток, ни сдержанности, только чистая, отчаянная потребность.

Когда он стягивает с меня рубашку через голову, его глаза горят таким острым вожделением, что я громко стону.

“ Я так сильно хочу тебя, ” шепчу я, хотя мой голос звучит слабо, почти еле слышно. Напряженность в его взгляде почти пугает, это не просто желание — это требование. Просьба, которую он не озвучит.

Я отступаю к кровати, и он следует за мной, раздеваясь на ходу, пока я не остаюсь в мокрых трусиках, а он натягивает презерватив на свой член, твердый и напряженный.