Я редко выпиваю между гонками; алкоголь мешает твоему восстановлению, но сегодня я чувствую, что одна кружка пива, возможно, даже две, пойдут мне на пользу. Лучше, чем это дьявольское устройство, сделанное из бумаги и чернил.

***

Вести дневник стало легче через несколько дней. У меня вошло в привычку вываливать все на бумагу прямо перед тренажерным залом, а потом выплескивать все это. Когда я вернулся к страницам после душа, слова начали обретать смысл. Я и близко не понимал, что делать, но, по крайней мере, было ощущение, что я что-то делаю. Работаю над этим.

Тренировки в Заальбахе по-прежнему были дерьмовыми.

Время Керна в каждом забеге становилось ближе, чище, быстрее, в то время как я чувствовал себя старым ржавым волком, за которым гонится стая. Даже Мартин временами уступал мне, и это сводило меня с ума. Остались только Заальбах и финал. Ни глобус GS, ни комбинезон не были безопасны, и со временем Томаса стало казаться, что и то, и другое медленно выскальзывает из моей хватки.

Я был так близко.

И что еще хуже, я был так уверен, что оба будут моими в этом сезоне. В тот момент, когда Лука объявил о завершении карьеры в середине лета, я решил, что этот год мой. Ничто не стояло у меня на пути. И вот я здесь, ржавый механизм, которого обгоняют во всем, включая мышление. Томасу было легко. Он был молодым стрелком, таким же, каким я был все эти годы.

“ Ты идешь или будешь весь день любоваться пейзажем? Мартин кричит из лифта.

Я отмахиваюсь от него и надеваю лыжи. Последний тренировочный день перед завтрашним GS. Вздохнув, я подъезжаю к началу нашей дорожки.

На старте я расставляю палки и позволяю миру сузиться. Конечно, звук радио, обычные нервы. Когда я устанавливаю палки, меня из ниоткуда осеняет воспоминание о Злате — о ней на лыжной базе в тот первый день, о том, как она написала сообщение после Адельбодена. Мою грудь как-то странно сжимает.

“ Не сейчас, ” бормочу я в микрофон, почти раздраженно. - Позже.

Я отбрасываю эту мысль, как меня учили с младших лет. Не борюсь с этим, просто кладу его на полку и снова сосредотачиваюсь на снегу.

Выходим за ворота.

Первые ворота - обычная процедура. Ребра кусаются, ноги обжигают в хорошем смысле. Я придерживаюсь линии, которую мы установили с Роландом: здесь чуть выше, чище на обрыве. На несколько поворотов все становится почти таким, как раньше — простым, прямым.

Затем я заезжаю на участок, который является неприятным родственником того места, где я разбился в Краньска-Горе. Тот же ритм, тот же крен. Острая мысль бьет, как пощечина.

Не облажайся снова. Керн идет. За тобой гонятся дети.

Это чистый страх, проникающий прямо в нутро, не из—за женщин, не из-за заголовков - из-за того, что их обойдут, заменят. На мгновение все мое тело делает то, что делало весь сезон: хочет затормозить, перестраховаться, сохранить линию.

Думаю, вот оно. Мозг неудачника не в том теле.

На этот раз я с этим не спорю. Я не затеваю внутренних дебатов о давлении и ожиданиях. Я просто осознаю это — хорошо, это страх быть затравленным — и выбираю вместо этого одну крошечную физическую вещь.

Снаружи лыжня. Впереди двое ворот.

Я нажимаю на внешнюю лыжу, как будто это серьезно, уже следя за ритмом броска, а не за колеей под ногами. Лыжа дребезжит один раз, затем фиксируется. Калитка щелкает у моего бедра. Следующая приходит вовремя, потому что я уже там, не отставая ни на две мысли.

Я катаюсь прямо сквозь сомнения, вместо того чтобы позволить им рулить.

К тому времени, как я добираюсь до последнего зачета, мои ноги подкашиваются, но в груди становится легко. Я позволяю лыжам проехать последние ролики без предохранительного тормоза и пересекаю воображаемый финиш с опущенными руками, открытой грудью и бешено бьющимся пульсом.

Я знаю, что это хорошо, прежде чем кто-либо что-либо скажет. Не идеально, еще не готово к гонке, но, наконец, гонки, а не контроль повреждений.

Голос Роланда потрескивает в рации. “Этот, Фабио”, - говорит он. “Это тот самый”.

Когда я останавливаюсь возле забора, тяжело дыша, я вижу это по лицу Томаса, прежде чем замечаю разницу во времени. Он стоит там без шлема, с мокрыми от пота волосами, в надвинутых защитных очках и смотрит на меня так, словно я только что напомнила ему, кто я такая.

“Черт”, - говорит он, наполовину смеясь. “Наконец-то ты очнулся, старина”.

Я ухмыляюсь, склонившись над шестами, легкие горят наилучшим образом. “ Видел что-нибудь, что хочешь украсть? Бросаю в ответ.

Он качает головой, все еще немного запыхавшись. “Я пытался украсть у тебя всю свою карьеру”, - говорит он. “Это моя работа”.

Реплика звучит глубже, чем следовало бы. Мой мозг новичка пытается отмахнуться от нее шуткой.

“ Ну что ж, ” говорю я, выпрямляясь. - Удачи тебе застать меня завтра.

Но когда я сдвигаюсь в сторону, чтобы щелкнуть, это поражает меня как следует.