Я поднялся и быстрым шагом подошел к столу, где она сидела.

— Нонна, — сказал я, целуя ее в щеки. — Ты хорошо выглядишь.

Она сердито уставилась на меня.

— Будь хорошим мальчиком и подари мне правнука, ладно? Я скоро умру.

— Нонна, ты сегодня утром прошла шесть с половиной километров со своей группой спортивной ходьбы, — крикнула Джанна с кухонного острова, где нарезала фрукты для своего малыша. Она была на два года младше меня, мамой-домохозяйкой с четырьмя детьми. И маминой копией, вплоть до французского маникюра и склонности кричать.

— Завтра я могу упасть и сломать шейку бедра. — Нонна стукнула крошечным кулаком по столу. — А на этом все закончится. Один перелом в моем возрасте — и прямиком в могилу.

Она перешла на итальянский и разразилась тирадой о том, как ее внуки ее не уважают и где она ошиблась в нашем воспитании. Оттуда все быстро перешло в рассуждения о том, какой я старый, и почему вообще никто больше не хочет жениться. Последний комментарий сопровождался пальцем, направленным прямо на Амару.

Амара лишь ухмыльнулась, а потом повернулась к детям, которые разбрелись по комнате и играли с игрушками, принесенными ею. Конечно, все они любили ее больше всех. Она была крутой тетей: всегда одевалась по последней моде и приходила с подарками, даже через несколько дней после Рождества. Джанну и Виолу это бесило, но Амара воспринимала это как одно из преимуществ младшей в семье.

Я закатил глаза. Драма пропитывала каждое поколение женщин в моей семье.

Нонна умела говорить по-английски. Безупречно, между прочим. В отличие от своего покойного мужа, моего деда, она родилась в США и в шестьдесят с лишним лет изучала английскую литературу в Массачусетском университете в Бостоне. Просто чтобы доказать, что может.

Но теперь она говорила только по-итальянски. В основном чтобы нас раздражать. По ее словам, крики и ругань просто звучали лучше на итальянском.

— Я скоро умру. Ты лишишь старую женщину правнука?

— У тебя их уже шестеро, — возразил я, махнув рукой в сторону детей, которые прыгали на диванах и ели печенье, стащенное с кухни.

Она пожала плечами.

— Но не от моего единственного внука.

Чувство вины. Бесконечное чувство вины.

Если судить по тому, как иногда вела себя моя семья, можно было подумать, что я преступник и ненавижу щенков. Неважно, чего я добился в работе и в жизни. Раз я не женат и у меня нет детей, значит, я всех подвел.

Последние двадцать лет я пахал как проклятый. В колледже работал у отца, а потом сразу перешел на график семь дней в неделю, чтобы укрепить семейное наследие. И я этим гордился.

У меня был собственный дом и друзья. Я занимался волонтерством, читал хорошие книги и любил кататься на лыжах. Моя жизнь была чертовски хороша. Да, я работал без остановки, но это шло вместе с должностью. У меня были сотни сотрудников, о которых нужно заботиться, контракты, которые нужно выполнять, и семейное наследие, которое нужно сохранять.

Не то чтобы я никогда не думал остепениться. Отношения у меня были. Несколько раз. Не сработало. Я мог дать лишь столько, сколько мог. И давно понял, что из меня не выйдет семейный человек. Да, бывали моменты, когда мне хотелось разделить с кем-то жизнь. Но идеальной женщины — той, что выдержала бы меня, мою шумную семью и требования моей карьеры, — не существовало.

И вот так, без предупреждения, в голове всплыло красивое лицо Делии. Блядь. Думать о ней в таком ключе было ужасной идеей. И совершенно непрофессиональной. Она выглядела потрясающе, да, но характер у нее был как у кактуса, и она откровенно меня презирала.

Но за наш короткий разговор прошлым вечером я почувствовал больше, чем за последние годы. Искры, напряжение между нами, пока мы обменивались колкостями. Она была интересной. Но у меня не было времени интересоваться. А даже если бы было, она предельно ясно обозначила свое отношение к отношениям.

К счастью, в комнату вошел отец, и я на миг забыл, как ее кожа ощущалась под моими пальцами.

На нем была пастельная рубашка для гольфа и брюки, которые мама старательно отгладила. Это был его воскресный церковный наряд пенсионера. Анджело ДиЛука на пенсию уходил нелегко. Нам пришлось заставить его после небольшого сердечного приступа два года назад. Он любил работу, любил бывать на объектах, любил вести переговоры и решать проблемы. Он начал работать у своего отца подростком, как и я. И почти пятьдесят лет спустя ему все еще было трудно отпустить дело. Словно его личность была привязана к должности в DiLuca Construction.

К сожалению, эта внутренняя борьба означала, что, пока я переходил на должность генерального директора, он без конца выносил мне мозг по каждому моему решению. И хотя теперь он официально был на пенсии, это не прекратилось. После добрых десяти минут допроса о заявке на детскую больницу он все еще не был доволен моими планами.