Фостер слегка прикусывает ладонь, словно кролик, и я тут же отдергиваю руку. Он смеется, и на мгновение в броне появляется трещина: он становится воплощением тепла и мягкости. Теперь такое случается все чаще, но я по-прежнему каждый раз теряюсь.

— Когда держала Брилин... я испугалась... — замолкаю в надежде, что он подхватит мысль, но Фостер молчит, и мне приходится продолжить. — Мне нравится думать, что я лажу с детьми. Монро, Линкольн, Лейк... но они уже большие. Могут сказать, что им нужно, и я в силах помочь. А младенец? К младенцам инструкции не прилагаются. Вдруг во мне нет этого пресловутого материнского инстинкта? Вдруг не справлюсь в самый ответственный момент, в самом начале? Может, я и буду идеальной матерью для трехлетки, но вот младенческий период... Это меня пугает. Держать Брилин – все равно что сжимать в руках вазу восемнадцатого века: одно неверное движение, и...

Я кладу ладони на живот и невольно уставляюсь на них. Теперь отступать некуда.

— Не хочу обесценивать твои чувства, но, по-моему, это вполне естественно, — отзывается он. — Особенно для тех, кто никогда толком не возился с малышами, — Фостер подхватывает ложку и отходит в сторону, кожей чувствую, как не хватает его тепла. — Но Келли, этот ребенок будет твоим...

— Нашим.

Тень улыбки трогает его губы.

— Нашим. А значит, ты сразу почувствуешь себя увереннее. К тому же ты не из тех, кто пасует перед трудностями. Спокойствие придет со временем. Искренне верю, что ты справишься.

Он высыпает пармезан в сковороду, быстро помешивает содержимое, а затем, схватив прихватки, снимает кастрюлю с кипящей водой и пастой.

Я наблюдаю за тем, как перекатываются мышцы на его спине, когда откидывает макароны на дуршлаг и включает холодную воду.

— Весь фокус в том, чтобы сразу их остудить.

Я не могу перестать любоваться им, пока Фостер не видит. Взгляд будто живет собственной жизнью. Темно-русые волосы спутаны после сна – взъерошенные, непослушные пряди. Татуировки расползаются по коже, словно за чернилами он пытался укрыть шрамы. Весь силуэт – сочетание резких линий и силы. Классический V-образный торс, узкая талия под спортивными штанами и вызывающе выглядывающий над краем ткани пояс боксеров. Он выше и шире в плечах любого из моих знакомых, сложен так, будто мог бы поднять меня одной рукой и даже не заметить веса.

Фостер оборачивается прежде, чем успеваю отвести взгляд, и нет ни секунды, чтобы скрыть восхищение. Он замирает с дуршлагом в руках, и наши взгляды встречаются. Вспыхнувшее желание мгновенно стягивается в тугую, острую нить.

Он прочищает горло, на лице заходили желваки – кажется, Фостер борется с притяжением так же отчаянно, как и я. Я опускаю голову, судорожно вдыхаю и вцепляюсь в край столешницы так сильно, что пальцы начинает ломить.

Не припомню, когда в последний раз жаждала мужчину так же сильно, как его.

— Затея с воздержанием начинает тебя допекать? — он высыпает лапшу в сковороду. Для человека, который терпеть не может распространяться о себе, он на удивление охотно поднимает тему, которую мы оба старательно обходим стороной.

— Я в полном порядке. Поверь, ты нарушишь это правило раньше. Как и то, что касалось одежды.

Он смеется и качает головой.

— Не нарушу, — голос звучит донельзя уверенно.

Я понимаю, что нужно срочно сменить тему: этот разговор заводит нас на дорожку, по которой явно не стоит идти.

— Очередь моего вопроса. Чего ты боишься больше всего?

— В плане ребенка? — Фостер перемешивает пасту с сырным соусом. Его стряпня из тех, о которых мечтаешь в метель, когда укутываешься в плед и смотришь сериалы запоем.

— Именно, — усмехаюсь я.

Он пожимает плечами.

— Просто хотел убедиться, что не выдам лишнего.

Я закатываю глаза.

— Уверена, для тебя это настоящая пытка.

Он достает миску, зачерпывает порцию лапши в соусе и посыпает сверху пармезаном.

— Ну... я боюсь... стать таким же, как отец.

Я подавляю желание спрыгнуть со столешницы и обнять его, понимая: любое проявление сочувствия заставит Фостера замолчать и не даст договорить то, чем он собрался поделиться.

— В нем так и не проснулись отцовские инстинкты, и если во мне они тоже не проснутся, то перед глазами останется лишь один-единственный пример отцовства, и... — он так и не поднимает взгляда, подходя ко мне.

Я протягиваю руки, готовясь взять миску, но Фостер останавливается вплотную к моим коленям и дважды стучит пальцами по ручке ящика. Стоит мне раздвинуть ноги, как он выдвигает ящик – челюсти все так же плотно сжаты, – достает вилку и задвигает его обратно. И, прежде чем успеваю свести колени, Фостер делает шаг вперед, оказываясь прямо между ними.

Миску он так и не отдает. Вместо этого накручивает лапшу на вилку и, не обращая внимания на тягучий соус, подносит к моим губам.

Наши взгляды встречаются, и на этот раз никто не отводит глаз.