Он кладет в тележку буханку пшеничного хлеба, а следом отправляет туда же коробку сладких хлопьев.

— Вот оно значит как? Мне, выходит, положены стейки и бананы, а тебе – миска чистого сахара?

Фостер забрасывает в тележку еще одну пачку.

— Это моя слабость. И извиняться не намерен.

— Фостер Дэвис: кумир миллионов, «темная лошадка» – и уплетает те же хлопья, что и шестилетки.

— И горжусь этим, — он ослепительно улыбается, демонстрируя ряд безупречно белых зубов. Все ровные, кроме одного справа, который чуть выбивается из строя, но почему-то лишь добавляет чертовской привлекательности. Эдакое несовершенное совершенство.

— Раз ты берешь это, то я покупаю печенье, и возражения не принимаются.

Он примирительно поднимает ладони.

— Бери что пожелаешь. Я же сказал: твои прихоти – моя забота.

— Кажется, для странных желаний еще рановато. Пока не нашлось ничего такого, чего бы мне захотелось до беспамятства.

Лгунья.

Ну, вообще-то, есть кое-что. Но об этом мы помалкиваем.

Я сворачиваю за угол и едва не сбиваю с ног малыша. Резко торможу и отшатываюсь. Мальчик поднимает испуганный взгляд и с воплем «Мама!» пускается наутек.

— Да уж, не самый лучший знак для будущего, — хмурюсь я.

— Наш ребенок будет тебя любить.

Я замираю, а Фостер невозмутимо проходит мимо. Два слова из его фразы бьют с силой, к которой я не готова: наш и любовь. Спешу его догнать, пока Фостер продолжает выбирать продукты с таким видом, будто не произнес нечто из ряда вон выходящее.

— Ой, да перестань так удивляться. Ты славный человек. Я уже говорил.

— Предел мечтаний любой девушки, чтобы ее называли «славной».

— Если бы я признался, что на самом деле о тебе думаю, ты бы наверняка врезала мне коленом между ног, и весь эксперимент с сожительством закончился бы катастрофой.

Мне до смерти хочется спросить, что же он думает. Лежит ли в постели, размышляя о том, что я всего в шаге, за стенкой? Думает ли о том, чем бы мы могли заняться? Чувствует ли Фостер, видя меня дома, будто живот накачали бабочками, и он вот-вот улетит в облака – точно так же, как и мой?

Все это дурные знаки, но они не мешают продолжать нашу игру.

Когда мы доходим до молочного отдела, я «зависаю» перед холодильником с мороженым. Выбор настолько огромный, что я никак не могу определиться.

Фостер подходит ближе и озадаченно хмыкает.

— Что, наконец-то потянуло на вкусненькое?

Я отрицательно качаю головой.

— Может, это просто миф. Вроде того, что про пятый месяц.

— Миф про пятый месяц? — он озадаченно морщится.

— О, значит, ты в курсе, какие именно витамины мне нужны, но понятия не имеешь, что испытывает большинство женщин в районе пятого месяца?

— Я не заглядывал дальше текущего срока. Но теперь мне любопытно, — он достает телефон, но я накрываю экран ладонью.

Я придвигаюсь к Фостеру почти вплотную.

— Говорят, будто сексуальное влечение у беременных становится в разы сильнее. Якобы. Но если честно, у меня сейчас настолько чувствительные соски, что вряд ли вынесу чьи-то прикосновения.

Фостер стонет и опасливо озирается по сторонам.

— Черт, Келли, ты что, хочешь, чтобы меня арестовали?

— Арестовали? — недоуменно хмурюсь.

— За эрекцию в общественном месте. Господи. Искренне надеюсь, что на пятом месяце у меня будет куча выездных матчей. Без обид.

Я заливаюсь смехом – уж очень напуганным он выглядит.

— Как-нибудь справлюсь.

— Надеюсь. Но, полагаю, если придется принести себя в жертву, можешь прыгать ко мне в постель.

Я качаю головой, а затем замечаю, что Фостер уже отправил йогурт в корзину. Бросаю на него строгий взгляд.

Он лишь пожимает плечами.

— Видел, что у тебя остался всего один.

Я прижимаю руку к сердцу.

— Фостер, ты меня просто покоряешь.

— Будешь первой, кого я решил покорить.

К щекам приливает жар. Я открываю морозильник, выуживаю фисташковое мороженое и отправляю в тележку.

Мы заканчиваем ходить по магазину, пока я пытаюсь уложить в голове мысли о Фостере: о флирте, дающимся легко и естественно, о том, как сильно он мне нравится и том, какой, уверена, из него выйдет замечательный отец.

Я снова замечаю того напуганного мальчишку, только теперь за ним гонится брат. Мать, едва ли не переходя на ультразвук, преследует их с тележкой наперевес, и тут один из сорванцов врезается в меня. Перед глазами мелькает стол с выставленными пирогами – я уже готова в него влететь, как вдруг чьи-то руки перехватывают меня за талию.

Я заваливаюсь назад, и Фостер подхватывает меня. Мы застываем в позе, словно в танцевальном па. На миг я тону в его глазах. Боже, до чего же хорош.

— Держу, — дыхание, теплое и мятное, обжигает кожу. Хочется запустить пальцы в волосы, притянуть его к себе и впиться в губы.

— Спасибо, — голос звучит куда более сбивчиво, чем следовало бы.