— Мое мнение о тебе это не изменит – а оно, надо признать, весьма лестное. Ту чушь в подворотне я несла только из-за собственных заскоков и страха. Ты ничего не должен. Никаких объяснений.

— Вот поэтому я и хочу рассказать.

Она мягко улыбается, ведя ладонью вниз по моему бедро. В штанах все напрягается. Будь Лейтон моей, я бы уже, наверное, прикидывал, как поудобнее ее трахнуть на этих дурацких жестких креслах.

— Хорошо. Если тебе правда этого хочется, — голос звучит мягко, нежно.

Я смотрю на зеленую траву, на рыжие дорожки между базами, на пустые трибуны стадиона.

— В начале прошлого года мне и так было несладко. Я бесился, что не взял «Золотую Перчатку», и вечное желание всем все доказать только сильнее обострилось.

— Желание доказать? — она хмурится. — Никогда бы не подумала...

— Все началось давным-давно, еще при тренере Линдене.

— Ну и мудак же он был, — ей ли не знать: он вел в школе физкультуру и основы здоровья.

— В общем, он в меня не верил. Заявлял, что нужен только для того, чтобы питчер на моем фоне выигрышно смотрелся. И постоянно мудрил со временем на поле.

Лейтон отпивает воды из бутылки.

— Но разве ты не вошел в сборную штата?

Я киваю.

— В выпускном классе, когда Линден уже ушел на пенсию. Но слова о том, что из меня ничего не выйдет, намертво засели в голове. А потом, когда после колледжа попал в низшую лигу, меня и вовсе отдали в довесок при обмене другого игрока, — пожимаю плечами, вспоминая, как сомневался в себе и собственной ценности. Думал, вообще никогда не выйду на профессиональное поле. — В нашей профессии хватает взлетов и падений.

— Но ты выстоял. Тебя обожает столько фанатов, Хейс. Ты доказал, что Линден ошибался. Добился своего.

Я смеюсь, и смех звучит до омерзения фальшиво.

— Я никогда не брал «Золотую Перчатку». За всю карьеру не получил ни одной серьезной награды. Да, играю стабильно и ровно, если не считать прошлый год, но я – расходный материал. Поэтому «Кольтс» и подписали меня всего на сезон. Просто тянут время, пока не подвернется какой-нибудь молодой и дерзкий кэтчер, и тогда я вылечу.

— Это не так, — возражает она. — Им повезло, что ты есть.

Я вскрываю пачку «Твикса» и достаю одну палочку.

— Короче, я был в бешенстве: выдал лучший год в лиге, а «Золотую Перчатку» все равно отдали другому. Я всегда верил: если пахать до седьмого пота, награда придет, но в моем случае это не сработало. И тогда решил, что насрать. Я уже вовсю уходил в штопор, когда на выездную игру внезапно приехали отец с матерью, — я протягиваю упаковку. — Извини, в следующий раз затарюсь «Твиксами» и для тебя.

Лейтон улыбается – так, будто просит не пытаться отшутиться, – но одну палочку все же берет.

— То, что они приехали на выезд не в Чикаго, сразу меня насторожило. Но Келли с ними не было, и я подумал: будь что-то совсем плохое, она бы тоже примчалась.

Помню, как хотел написать Келли из раздевалки перед ужином, который перевернул всю мою жизнь. Но решил, что раз я старший, родители сначала все расскажут мне, чтобы помог сестре с этим справиться. Оказалось, я узнал последним.

— Ни отец, ни мать ни слова не сказали о матче и о том, как паршиво я играл. Наверное, это была худшая игра в сезоне. Мы пошли в ресторан, и там они огорошили: мама прошла плановое обследование, и у нее что-то нашли. УЗИ и биопсия подтвердили опасения врачей – рак.

У Лейтон вырывается короткий, сдавленный звук.

— На руках уже был график химии. Они знали, какие шаги предпримет врач, и подробно объяснили, что будет происходить дальше. Каких результатов надеются достичь. А я должен был сопровождать их на приемах.

— Они все понимали, — Лейтон поворачивается ко мне и берет за руку. Она ведет большим пальцем по моему указательному, и от мимолетного касания веет таким теплом, какого я давно не чувствовал.

— Поначалу я был просто в шоке. Ни слова не сказал... только извинился, оставил салфетку на стуле, ушел прямиком в ванную и там разрыдался.

Глаза щиплет, но я загоняю слезы поглубже, не желая вспоминать, как зашел отец и крепко, до боли, сжал меня в объятиях. Его слезы пропитывали белую шелковую рубашку, и мы оба цепенели от ужаса, что можем ее потерять.

— А после этого стало совершенно плевать на результативность, на все эти страйки и победы. Я просто хотел быть здесь, в Чикаго, рядом с ней. Держать за руку во время процедур, смешить, чтобы хоть как-то отвлечь от яда, который вливали ей в кровь. Но мама и слушать не хотела. Сказала, что для нее нет большей радости, чем смотреть, как я играю – она ведь знала, как я люблю бейсбол. И я остался. Но в итоге умудрился запороть и это.

Лейтон бросается ко мне, обвивая руками шею. В ладони хрустит пластиковая бутылка, а пачка «Трикси» вжимается в ребра.

— Она любит тебя. Ты никогда ее не разочаровывал, — шепчет она на ухо.

И как раз в тот миг, когда кажется, что я больше не сдержусь, Лейтон отстраняется и смотрит мне прямо в глаза.