Данте опускается вслед за мной на кровать, наши тела сливаются в идеальном единении. Он переплетает свои пальцы с моими, его губы скользят по моему рту, моей шее. По моей груди, его язык скользит по моим соскам, уплотняя их и посасывая, пока моя спина не выгибается.

Он останавливается, чтобы поцеловать клеймо на моей коже, прежде чем продолжить движение вниз. И мой желудок сжимается, когда он рассматривает отметины там, в слабом золотистом свете лампы рядом с кроватью. Его губы благоговейно путешествуют по мне, как будто он изучает меня заново. Его пальцы опускаются, ощущая влажность у меня между ног, когда он поглаживает, подушечкой пальца трется о мой клитор.

И когда с меня хватит, когда я больше не могу ждать, я притягиваю его к себе, его рот прижимается к моему, когда он толкается в меня с мучительной нежностью.

Мы не разговариваем, единственным звуком является наше дыхание, когда он двигается внутри меня, наши глаза встречаются. Как будто никто из нас не хочет испортить этот момент.

Мои пальцы касаются его щеки. Откидываю назад его отросшие волосы. — Ti amo.

— Ti amo. — Он обхватывает меня руками, когда мы кончаем, мое тело изгибается под ним, а его лицо зарывается в мою шею. — На веки, tentazione.

20. Доменико

Костяшки моих пальцев бьют по сумке, свисающей с потолка, снова и снова.

— Хочешь переломать пару костей?

Я не останавливаюсь на его тихий вопрос. Вместо этого я бью сильнее. — Если бы я хотел знать твое мнение, я бы, черт возьми, спросил его.

Я не говорю ему, что эта небрежная позиция была намеренной. Что я буду рад боли в сломанных костях, приму ее с улыбкой и гребаной благодарностью за это чертово гудение в моей голове, которое кричит мне бороться. Бить и крушить, пока кровь не потечет у меня под руками.

Удар кулаком по этому мешку, по крайней мере, снимает напряжение.

Я останавливаю сумку, делая паузу достаточно надолго, чтобы взять воду рядом с собой и сделать глоток. Чувствуя на себе взгляды, я поворачиваюсь. — Проблема?

Я спустился в спортзал, чтобы немного побыть в тишине. Еще даже нет шести утра.

Стефано блядь Азанте и глазом не моргнул на мой тон. — Я знаю, каково это, ты знаешь.

Я усмехаюсь над ним, снимая бинты со своих рук и разминая их. — У меня нет желания подвергаться психоанализу.

Может, Кэт и выбрала этого ублюдка, но это не делает нас друзьями.

Но он не двигается. — Я знаю, каково это, когда тебя превращают в того, кем ты никогда не хотел быть, Росси. Если захочешь подраться, я выйду с тобой на ковер.

Я прищуриваюсь, оценивая его. — Ты можешь потом и не выйти на своих двух.

Я не преувеличиваю. И этот ублюдок демонстративно оглядывает меня с ног до головы, прежде чем приподнять бровь. — Я не волнуюсь.

Я указываю на открытое пространство в центре спортзала. — Правила?

Он пожимает плечами. — Не особенно их люблю. Но я тебя не убью. Кэт была бы недовольна.

Что-то, что могло быть похоже на веселье, вырывается у меня из горла. — Не стесняйся, попробуй. Я не планирую сдерживаться.

Он снимает рубашку, поводит плечами, прежде чем присоединиться ко мне. Я смотрю на рисунок, нанесенный чернилами на его шее. Должно быть, это был кто-то опытный.

Я разминаю распухшие костяшки пальцев.

Он замечает мой пристальный взгляд. — Хочешь потрогать? Сначала своди меня на ужин.

— Пошел ты. Неудивительно, что раньше ты никогда не разговаривал.

Стефано пружинит на ногах, его глаза изучают мою стойку, положение рук. По крайней мере, он, кажется, знает, что делает.

Что-то что он доказывает, когда я двигаюсь, внезапно и стремительно. Моя правая рука замахивается для жестокого удара, который можно было бы назвать чистым нокаутом, но он легко отводит ее в сторону с удивительной ловкостью.

Теперь мы с большей осторожностью кружим друг вокруг друга.

— Давай, — он щелкает пальцами в мою сторону. — Дерзай. Ты знаешь, что хочешь этого, Росси. Лучше сделать это здесь.

Я жду, когда он подпрыгнет, поднимет ногу, чтобы потерять равновесие, прежде чем ударить снова. Мы ходим взад-вперед, и ни один из нас не в состоянии нанести настоящий удар другому.

В отчаянии я бросаюсь к нему с левой стороны, но он отталкивает меня.

— Скажи мне, Азанте. Она кричала, когда ты заклеймил ее?

Он спотыкается, и мой следующий удар попадает прямо ему под ребра. — Лучше я, чем кто-либо другой. Я слишком много видел погибших от этого гребаного клейма, чтобы позволить кому-то другому поставить его на нее.

— Пошел ты, — шиплю я на него, опуская руки. — Значит, я должен быть, что? Благодарен? Ты оставил на ней шрам. Ей придется смотреть на это клеймо каждый день до конца своей чертовой жизни, Азанте. Что еще ты с ней сделал такого, что не так очевидно?

Его внезапный удар попадает мне в щеку, и я отшатываюсь. Он приближается ко мне, защищаясь, подняв руки.