И я собираюсь вырвать это у нее.

На нас смотрит слишком много глаз, жадных в ожидании представления. Она не вздрагивает от холодной жидкости на коже, больше ничего не говорит. Ее губы сжаты в тонкую линию, когда я отступаю, поворачиваясь к ней спиной, направляюсь к ведру и осторожно беру его. Я не беспокоюсь о защитных перчатках.

Я стараюсь стереть остатки гнева со своего лица, когда смотрю вниз. Конечно, Сесиль выбрала бы самое большое из имеющихся у нас прутьев.

— Поставьте ее на колени.

Я не, не могу, наблюдать за борьбой позади меня. Не хочу видеть, как исчезает вызов в этих глазах, как она борется, пинаясь, извиваясь и кусаясь, пока мужчины ругаются, заставляя ее опустится на пол.

Здесь ей не победить, и она это знает. Но все равно сопротивляется, заставляет их отрабатывать каждый завоеванный дюйм земли, пока они медленно прижимают ее, пыхтя и ругаясь.

Катарина, тяжело дыша, смотрит на меня снизу вверх, а я приседаю на корточки, на мгновение отставляя ведро в сторону.

Она ругается на меня, когда я беру ее за волосы, перекладывая пряди на другую сторону шеи, чтобы они не мешались. — Figlio di puttana. Stronzo.

Игнорируя ее язвительность, я жду, когда ее глаза встретятся с моими, дикими, паническими и разъяренными, прежде чем я продолжу. — Чтобы ты не проглотила свой язык.

Такое случалось раньше. Она оценивающе смотрит на меня, ее глаза перебегают с моего лица на полоску кожи в моих руках. Взвешивает цену, прежде чем она откроет рот.

Она растягивает губы, и позади нас Сальваторе что-то бормочет, что вызывает взрыв смеха у окружающих его мужчин. Когда ее щеки вспыхивают, а глаза устремляются к нему, я хватаю ее за подбородок. — Посмотри на меня.

Мой голос резкий и низкий. Настолько жестокий, насколько это необходимо, чтобы сделать это правильно, чтобы он не заставлял меня продолжать, и она вышла из этого с наименьшим количеством рубцов. — Когда я скажу тебе, сделай глубокий вдох. Ты ничего не почувствуешь в течение нескольких секунд, а потом боль станет...

Я останавливаюсь. Неописуемой.

Эта боль превосходит все, что я могу объяснить. Я действительно ничего не могу сказать, чтобы помочь, ничего не могу сделать, кроме как убедиться, что все правильно, чтобы нам, черт возьми, не пришлось это повторять.

— Ты должна постараться не шевелиться, — выдавливаю я. Мое горло похоже на гребаную пустыню, сухое и колючее. — Шевельнешься, и будет хуже. Не сопротивляйся.

Взгляд, которым она одаривает меня,заставил бы меня сгореть на месте, если бы у нее была такая сила. Ее подбородок опускается в едва заметном кивке, и она упирается в мужчин, удерживающих ее. Я бросаю на них свирепый взгляд. — Держите ее ровно. Если что-то пойдет не так, вы за это заплатите.

— Хватит уже затягивать. — Мой дядя отрывисто произносит эти слова с того места, где он наблюдает, с бокалом в руке. — Продолжай в том же духе, nipote.

Глаза Катарины устремляются на меня, обдумывая.

Но всякое замешательство исчезает, уступая место тьме в ее взгляде, когда я вытаскиваю этот бронзовый стержень с клеймом. Головка кажется огромной по сравнению с ним, когда я протягиваю его, сухой лед создает пар, который клубится вокруг него.

Я сглатываю. Заставляю себя устоять на ногах.

— Дыши.

Она вдыхает, зубы вонзаются в кожаный кляп, и я клянусь, чувствую тот самый момент, когда очередной кусочек моей человечности откалывается.

Возможно, последний.

Я прижимаю клеймо к её коже.

Сдавленный, ужасающий звук вырывается из ее горла, когда ее голова дергается вперед. Но ее тело… Катарина остается неподвижной, пока я прижимаю клеймо к ее золотистой коже. Моя рука прижимает его к ней, легкий запах гари кажется знакомым, пока я не спускаю с нее глаз, готовый отдернуть его, если она упадет в обморок.

Мне следовало бы догадаться.

Она тяжело дышит, когда я убираю клеймо и смотрю на темно-красный след. Контур щита, который пронзает крылья ее татуировки ворона, разбивает ее на куски злобными красными ожогами.

Герб Азанте.

Я никогда не клеймил кого-либо без того, чтобы они не закричали. Никогда.

Но она вдыхает и выдыхает, слезы текут из ее глаз, когда она прикусывает кожаный кляп. И не выпускает его.

Мужчины, удерживающие ее, обмениваются взглядами, когда я отдаю клеймо и подхожу к ней. Мои пальцы касаются ее неповрежденной кожи, когда я наклоняю ее голову в сторону, чтобы проверить метку. Все, что я слышу, это ее тяжелое дыхание и болезненные вздохи.

Но ни один крик не срывается с ее губ.

— Дело сделано.

Губы Сальваторе растягиваются в улыбке, когда я оборачиваюсь, но на его лице нет веселья, когда он смотрит на нее сверху вниз. Он хотел, чтобы она кричала, умоляла, устроила шоу на потеху мужчинам в этой комнате.

Она ничего ему не дала.