Я тупо смотрю на него, оцепеневшая, когда мы входим в темную спальню. Стефано включает лампу на тумбе из красного дерева, освещая темно-зеленые стены, прежде чем подвести меня к большой, украшенной резьбой деревянной кровати.

Я почти смеюсь над банальными черными атласными простынями, но все это не смешно.

Я пытаюсь оттолкнуть его, когда он опускает меня на кровать, но его руки ложатся мне на плечи, удерживая на месте. — Дай-ка мне взглянуть на ожог.

— Иди в гребаный ад. — Я целюсь кулаком ему в лицо, но он легко уклоняется, хватает мои руки и, удерживая их одной массивной, покрытой татуировками ладонью, отодвигает мое платье в сторону. Разъяренная, я бешено дергаюсь, и он ругается.

— Просто стой… ради всего святого, я пытаюсь тебе помочь...

— Помочь мне? — Я смеюсь ему в лицо, хотя во мне не осталось ни капли веселья. — Так же, как ты помог мне там? Похоже, тебе вполне комфортно размахивать клеймом, Азанте. Ты клеймишь каждую проходящую мимо девушку перед продажей?

Его хватка на моем запястье усиливается, темные эмоции отражаются на его лице. — Ты ни хрена не знаешь о моей жизни, Катарина. Ты здесь всего пять минут. Я здесь четырнадцать лет.

— Не притворяйся, что ты не один из них, — шиплю я ему в ответ, язвительно и злобно. — Ты, блядь, наследник Азанте, Стефано. Это твой гребаный дом, и ты позволяешь насиловать женщин внизу.

Когда он вздрагивает, гнев только усиливается, тлеющее пламя разгорается, когда я выплескиваю на него все эмоции, пылающие в моей груди. — Извини, если я не хочу твоей маленькой вечеринки жалости. Иди и трахни себя. О, но не забудь связать меня перед уходом, чтобы твой отец или твой дядя, кто бы он ни был мог изнасиловать и меня.

Я выкрикиваю ему эти последние слова прямо в лицо, и он бледнеет.

Мы оба тяжело дышим. Мои легкие горят, как будто кислород, который я всасываю судорожно, не достигает их, как будто я вот-вот потеряю сознание, когда мои слова вырвутся наружу.

Стефано отпускает мои руки, как будто они обжигают его, и я отталкиваю его назад. — Засунь себе своё лечение и ложную заботу куда подальше. Приступай к своим приказам, наследник.

Я протягиваю ему запястья, и он смотрит так, словно они вот-вот укусят его. — Катарина...

— Нет. — Рычу я на него. — Это? Это ничто. Он может думать, что победил. Но будь осторожен, Стефано, потому что, если на это уйдет вся моя чертова жизнь, я убью тебя. Тебя и всех остальных в этой гребаной яме.

Они могут заклеймить меня.

Дрессировать меня.

Превратить ту, кем я была, в пепел.

Но когда я воспламеняюсь, я заберу их всех до единого с собой.

После моего заявления мы пристально смотрим друг на друга. Молчаливое противостояние.

Стефано первым отводит взгляд, проводя рукой по лицу.

— В этом доме более тысячи камер. В каждой комнате, с фокусом на каждую зону. Кроме этой и ванной рядом. Слепых зон нет, и у каждой камеры есть микрофон. Все камеры находятся под постоянным наблюдением.

Я моргаю, но ничего не говорю, наблюдая, как он подходит к одному из резных деревянных столбов. Он поднимает металлическую манжету, прикрепленную цепочкой к дереву, как будто взвешивает ее, прежде чем медленно подтащить к тому месту, где я сижу. Моя спина напряжена, когда он наклоняется вперед и обхватывает ею мою лодыжку. — Более сотни охранников постоянно патрулируют территорию и залы. Каждый вооружен. Ты видела собак.

Он переходит к другой моей лодыжке. Застегивает манжету. Проверяет ее пальцем, прежде чем указывает на постель позади меня. — Ложись, Катарина. Прежде чем ты упадешь.

Чтобы он мог сковать мои запястья.

Дрожь возвращается. Я не двигаюсь.

Его голос тих. — Он не придет сегодня вечером. Он будет пить несколько часов. Сесиль будет драться зубами и ногтями, чтобы убедиться, что он и близко к тебе не подойдет.

Наши глаза встречаются. В его взгляде нет ничего, что указывало бы на ложь.

Есть за что быть благодарной этой сучке. Хотя ее выбор мужчин серьезно под вопросом.

Когда я ложусь, он обходит кровать, осторожно обхватывает мое запястье и тянет его вверх. Я смотрю в потолок. — Зачем вообще связывать меня, если ты так уверен, что он не придет?

— Потому что он проверит. Если я этого не сделаю, расплачиваться будем мы оба.

В этом месте играют в игры...

Я сглатываю. Это так далеко от Cosa Nostra, насколько я знаю.

Здесь нет чести. Нет семейных уз, дружбы, верности.

Я потратила всю жизнь, создавая эти связи, работая над их пониманием, чтобы однажды стать лидером и гордиться этим.

Люк… Люк был прав насчет этого места. И мне больно даже думать о его имени, поэтому я запихиваю его подальше, загоняя это горе в свою грудь.

Я не в своей тарелке. И если я не буду действовать осторожно, пострадаю не я. Так что я лежу и слушаю.