Люк выходит, больше не взглянув на нее. И в ее лице что-то трескается, как будто он лишил ее чего-то жизненно важного своим холодным отношением. Она бросается вперед, когда охранники начинают тащить Росси к выходу, но Сальваторе дергает рукой и хватает ее за волосы, оттаскивая назад, вцепившись кулаком в ее кудри. — Я так не думаю.

Когда мы остаемся одни, если не считать охранников, он вздыхает. — После всего, что я сделал, чтобы ты чувствовала себя здесь как дома, Катарина.

Он подталкивает ее к двум ожидающим охранникам.

Их слишком много. У нас нет ни единого гребаного шанса, и когда она смотрит на меня, мы оба понимаем это.

Сальваторе начинает расхаживать по комнате, заложив руки за спину. — На самом деле, хорошо, что я решил добавить эти камеры перед уходом. Мне было любопытно посмотреть, как вы поведете себя, когда поймете, что остались одни. И мои подозрения подтвердились.

Он останавливается перед ней, хмурясь, как будто искренне разочарован. — За это, конечно, придется заплатить.

— Я заплачу.

Глаза Кэт расширяются от ужаса, когда я толкаюсь вперед, вырываясь из его хватки. — Я заплачу любую цену, какую ты захочешь, Сальваторе. Не прикасайся к ней.

— Нет, — выдыхает она.

Он игнорирует меня, игнорирует нас обоих, пока идет в другой конец комнаты.

— Пришли результаты твоего анализа крови, Катарина. Весьма полезные. Это позволило Риду рассчитать лучшую дозировку для тебя. Ту, которая удержит тебя в вертикальном положении, но сделает немного более послушной.

Он открывает маленький черный кожаный футляр, стоящий сбоку. Поворачивается, чтобы с улыбкой показать нам ряды маленьких флакончиков внутри. — Постоянный запас.

При виде этих прозрачных флаконов я бросаюсь на мужчин, удерживающих меня, толкая их, даже когда в мое лицо со всех сторон целятся пистолеты. — Не прикасайся к ней, черт возьми.

— Хватит, — рявкает он на меня. — Я слишком долго позволял тебе вести себя так, nipote, и сегодня это закончится.

Ее глаза расширяются от шока и горя, когда они встречаются с моими. Он подходит к ней, держа шприц наготове и ожидая. — Попрощайся с нами, Катарина.

— Стефан. — Ее голос срывается на моем имени, когда она вырывается, мужчины удерживают ее неподвижно, когда он сжимает ее запястье, ища вену.

— Все будет хорошо. — Мой голос дрожит так же сильно, как и у нее. — С тобой все будет в порядке, Кэт.

— Заберите его. — Ледяной лед в его голосе. Он не смотрит на меня, когда они тянут, тянут мои руки, эти пистолеты все еще на месте, даже когда я бьюсь и рычу против них, пытаясь добраться до нее.

Он втыкает иглу в ее кожу, прозрачная жидкость исчезает.

Ей следовало уйти. Следовало уйти, и теперь...

Они тащат меня из комнаты, а ее глаза стекленеют, уже теряя ту искорку. Та яркость, которая делает Катарину той, кто она есть, яркой, свирепой и уязвимой одновременно.

Онемение распространяется по моему телу, когда они тащат меня вниз, в подземелье, запихивая в эту клетку. Я бросаюсь на решетку снова и снова, выкрикивая ее имя.

Но они уходят.

И они оставляют меня там.

День 66 – Катарина

Мое сердце трепещет в моей груди, как колибри.

Я смотрю на черный полог над головой, пытаясь разобраться в вате, затуманивающей мой разум. Все… все как в тумане. Неправильно. И это больно, мое тело ноет, когда я моргаю.

Я была… где я была?

Даже моргание изматывает меня. Я закрываю глаза, снова погружаясь в это облако пустоты.

Моя талия кажется напряженной, тяжелой, когда я снова их открываю. Что-то давит на меня, придавливая.

Я с усилием поворачиваю голову.

Мужчина, спящий рядом со мной, кажется знакомым, но моя голова… медленно соображает. Тяжелая, как и все остальное мое тело. Притупленное.

Мои глаза снова закрываются.

Пальцы в моих волосах. Губы на моей коже, руки на моем теле.

Короткая, вспыхивающая боль в руке.

И я снова опускаюсь на дно. Мягко, с покалыванием, словно я здесь… и в то же время меня нет.

Может быть, меня вообще не существует.

День 74 – Джио

В комнате царит тишина.

На другом конце провода гнев Данте — это отдельная сущность. — Хватит. Я иду за ней. За обеими.

Сидящий напротив меня Марко качает головой. Его собственное горе не утихает, горе по дочери сестры, которую он так сильно любил. Но в нем также есть смирение. Прошло слишком много времени, чтобы он поверил, что у нас все еще есть шанс.

— Тогда все, что случится с ними в результате, будет на твоей совести, В'Ареццо. Они будут мертвы прежде, чем ты к ним приблизишься.

Рядом со мной Винсент ерзает, проводя руками по лицу. — Вы вообще ничего не слышали? Никаких признаков ее присутствия?

Голос Данте эхом доносится из-за горелки. — Почему бы нам не спросить Фаско?