Мы уже знаем, как проголосуют Азанте. Остается одна семья. Один вариант.

Мой.

Я опускаю руку в карман, нащупывая телефон. Никто не выглядит удивленным, когда я поднимаюсь на ноги. — Извините.

***

— Buonasera, Данте.

Я никогда не слышал, чтобы отец так произносил мое имя. Осторожно.

Облокотившись на перила у двери апартаментов Кэт, я смотрю на сгущающиеся тучи. Обещанная гроза еще не началась, но она приближается.

Как это чертовски уместно.

У меня больше нет терпения танцевать вокруг темы Катарины. — Мне нужно, чтобы ты проголосовал против Джозефа Корво, когда будет поставлен вопрос о голосовании на следующем собрании Cosa Nostra.

Мой отец встречает меня молчанием. Вздох. — Данте...

Я прервал его. — Это не просьба.

— Послушай меня, — его командный тон прокатывается сквозь меня. Всю мою жизнь этого было достаточно, чтобы поставить меня на место. — Эта девушка...

— Не имеет значения, — огрызаюсь я, хотя эти слова кажутся мне неправильными. — В нашем разговоре, отец, Кэт не важна. Речь идет о Джозефе Корво.

Ветер вокруг меня усиливается, свистит в роще деревьев. Мой отец ничего не говорит.

— Где тот человек, — медленно спрашиваю я, — который научил меня отстаивать то, во что я верю? Капо, который сказал мне, что я буду вынужден выступить против него, против Джозефа Корво? Что с ним случилось?

— Этот человек видел, что происходит, когда ты слишком высоко поднимаешь голову над парапетом, (в данном случае идиома, означающая что-то кто-то делает и говорит что-то, что вызывает негатив и критику) — резко говорит мой отец. — Я не могу потерять еще одного ребенка, Данте. Не проси меня об этом. Я и так провожу достаточно времени на кладбище.

— Чушь собачья, — говорю я хрипло. — Ты научил меня своим принципам только для того, чтобы я отказался от них, когда тебе это удобно. И теперь она выступит против собственного отца, против человека, которого, как ты сам мне сказал, ты не поддержишь, и ты позволишь ей выстоять в одиночку.

Он выслушивает мой гнев и разочарование, которые я изливаю в телефон с дикой, неистовой яростью. — До сих пор мне никогда не было стыдно быть В'Ареццо.

— Хватит. — Отец пытается остановить меня, но я чувствую, как связь между нами натягивается, становясь тоньше, чем когда-либо. На грани полного разрыва. — Сейчас не время. Будут другие возможности, как только все уладится.

Разочарование. Оно камнем ложится у меня в животе. — Я никогда не считал тебя слабым.

Я почти физически чувствую как его бьет эта фраза.

— Верь во что хочешь. — Его голос тяжелый, когда он снова заговаривает. — Мне искренне жаль, что ты так плохо думаешь обо мне. Но я защищаю свою семью, Данте. Чего бы это ни стоило.

Я защищаю свою семью. Чего бы это ни стоило.

Я прерывисто вдыхаю. Возможно, он все-таки чему-то меня научил.

Потому что я сделаю то же самое.

И подозрение, которое остается в моей груди, которое танцует на краю моих мыслей… Я озвучиваю его. Для нее.

Я могу ошибаться. Но моя интуиция только окрепла за те часы, что прошли с тех пор, как она ушла от меня, чтобы спасти жизнь Джио. Я молча сидел, пока Лучиано безуспешно пытался отвлечь Розу карточными фокусами и юмором, а я медленно складывал кусочки воедино, один за другим.

Маленькие подсказки, которые приводят к чему-то… возможному.

Ее почти интуитивная реакция на определенные темы — не избегание, не презрение, а страх.

Шрам, который я не мог определить, но чувствовал под своими пальцами, окаймляющий нижнюю часть ее живота.

То, как она бросила меня, так внезапно.

И то, как она вернулась спустя месяцы, избегая меня, пока я не вторгся обратно в ее жизнь.

Я всегда превыше всего доверял собственной интуиции.

И если я ошибаюсь, или, не дай бог, если я прав, все изменится.

У меня пересыхает в горле, как будто мое собственное тело пытается помешать мне раскрыть секрет, который она скрывала.

Но мне нужно, чтобы она выжила. Мне нужно, чтобы она победила.

Поэтому я говорю это, выдавливая слова сквозь пустоту в моем горле.

— А что, если бы был ребенок?

Эти слова ощущаются как предательство. По отношению к ней. По отношению к себе. Всего, чем, как я думал, мы были.

Боль, когда я впервые озвучиваю эти мысли, — это такая агония, какой я никогда не испытывал.

Если она скрывала это от меня...

Лгала мне снова и снова…

Это изменит нас. Безвозвратно.

Возможно, непоправимо.

На другом конце провода воцарилось молчание. Затем: — Что?

Хриплый, потрясенный шепот.

Я закрываю глаза. — Если бы был ребенок. Ребенок, в котором была смесь кровей В'Ареццо и Корво — это изменило бы твое мнение? Тогда ты поддержал бы ее? Поддержал бы меня? Чтобы уберечь этого ребенка?

— Данте. — Голос моего отца дрожит. — Che cosa hai fatto? Что ты натворил?

Он слушает. Выслушивает моё сбивчивое неуверенное объяснение.