Моё сердце бьётся о рёбра так сильно, будто пытается вырваться из груди. Моя голова дёргается влево, вправо, ища его или Эрика, моё зрение пытается догнать панику, уже заливающую тело. Я дёргаю цепи, металл впивается в запястья.

Ничего.

Мои руки трясутся от усилия, силы ушли, будто их полностью высосали из меня.

Это нереально. Этого не может быть.

Дверь скрипит, открываясь, звук замораживает всё внутри меня. И когда я вижу, кто входит с ним, моя грудь, блядь, рушится.

Алексей, улыбающийся. Смеющийся, на самом деле. И—

Эмма в его хватке, его рука обхватывает её затылок, будто она не более чем животное, которое он затащил с улицы. Он толкает её вперёд, и она падает на пол, её колени врезаются в бетон, прежде чем он пинает её, отправляя её на бок.

Что-то во мне щёлкает.

Я бросаюсь. Цепи натягиваются, дёргая меня назад так сильно, что плечи кричат, но я не чувствую этого. Я не чувствую ничего, кроме потребности добраться до неё. Убрать его от неё.

Алексей просто смеётся, будто это какое-то шоу, и я именно там, где он хочет. — Посмотри на себя, — шепчет он, подходя ближе, его голос гладкий. — Всё ещё пытаешься. В тебе не осталось добра, знаешь.

Ещё одна пара шагов раздаётся за ним, и Влад выходит на свет, его чёрные волосы зализаны назад, глаза тёмные и голодные, когда они скользят по Эмме и мне. Ярость заливает мою систему так быстро, что прожигает внутренности, как лесной пожар через сухостой.

— Ты облажался, маленькая рок-звезда, — напевает Алексей, останавливаясь прямо передо мной. — Ты так сильно облажался, что не вернулся, когда у тебя был шанс.

Он лениво жестикулирует в сторону Эммы. Она поднимается, её дыхание неровное, глаза широкие и испуганные.

— Потому что теперь… — продолжает он, почти скучая, — у Влада будет очень хорошее время с ней.

Моя челюсть сжимается.

— Знаешь, — добавляет Алексей, слегка наклоняя голову, — он всегда тестирует товар перед продажей.

У меня падает желудок.

Нет.

— Только тронь её, — рявкаю я, мой голос вырывается из меня, — и я вырву твои кишки и засуну их тебе в грёбаное горло.

Алексей даже не реагирует, потому что знает, что я не могу двигаться. Я в ловушке. И, несмотря на моё предупреждение, Влад шагает вперёд. Его взгляд скользит по женщине, которую я люблю, будто я только что не говорил. Будто меня вообще не существует. Он двигается над ней, его руки находят её бёдра, тащат её обратно к нему, будто она просто вещь, которую нужно использовать и сломать.

И она кричит.

Моё имя.

Чтобы он остановился.

Чтобы я помог ей.

Кричит, кричит, кричит…

Я снова бросаюсь, каждая мышца напряжена, цепи впиваются в кожу, зрение краснеет. Ничего. Я не могу до неё дотянуться.

Я не могу—

Я резко сажусь в кровати. Воздух врывается в лёгкие, будто я почти утонул, всё тело в поту, сердце бьётся так сильно, что зрение пульсирует с каждым ударом. На секунду я не знаю, где я, блядь, нахожусь. Мои глаза мечутся по комнате, ища. И когда я понимаю, что я в спальне подвала, в домике, моё дыхание сбивается. Я провожу рукой по лицу, дрожа, пытаясь заставить тело догнать то, что мой разум уже знает.

Это был кошмар.

Просто кошмар.

Но моя грудь всё ещё сжата, потому что мои руки всё ещё чувствуют, будто они в крови. Я всё ещё слышу её испуганные крики. И где-то глубоко в костях страх не отпускает меня. Потому что это не похоже на то, что мой разум просто придумал. Это похоже на предупреждение.

Я сижу на краю кровати некоторое время, локти на коленях, глядя в никуда, пытаясь убедить тело, что всё кончено. Что я не там снова, что эти цепи не впиваются в мои запястья, и что Эмма—

Моя челюсть сжимается. Она наверху.

В безопасности.

Я повторяю это снова и снова, пока мой мозг, блядь, не понимает. Затем я встаю на ноги и открываю дверь. К счастью, теперь я могу свободно ходить. Особенно после того, как принял решение спать здесь сам. Я никогда не прощу себя, если причиню ей боль.

К тому времени, как я добираюсь до лестницы, я чувствую успокаивающий аромат кофе и следую за ним. Майк один за обеденным столом, кружка в руке, один локоть опирается на дерево, будто он сидит здесь уже некоторое время. Ноутбуки всё ещё разбросаны по одной стороне стола, кабели, записи и всё то, над чем Адела и остальные работали прошлой ночью, оставлено точно там, где было.

Он поднимает взгляд в ту секунду, когда слышит меня, и его глаза отслеживают каждое моё движение. На секунду никто из нас не говорит. Затем его взгляд обостряется, читая что-то на моём лице, что я, вероятно, не очень хорошо скрыл.

— Тяжёлая ночь? — спрашивает он.

Я фыркаю и потираю затылок. — Ага, — бормочу я. — Можно и так сказать.

Он неопределённо жестикулирует кружкой. — С Эммой было хорошо, да?