— Я убил его. — Слова выходят ровно. Мои руки падают с головы, беспомощно опускаясь на колени, когда я смотрю в пол. — Я убил так много людей, блядь.

В груди сжимается и трескается, потому что дело не только в самом акте — в жестокости, с которой я это сделал.

— Они подумают, что я монстр, — тихо говорю я.

Никто из них не отвечает мне.

— Они правы. — Я держу глаза на полу, челюсть сжата, пульс всё ещё неприятно быстрый. Я чувствую Эмму рядом, достаточно близко, чтобы это казалось безопасным. Но это…не так. Чувствуется, будто я сижу слишком близко к чему-то, чего больше не понимаю, раздавленный тяжестью всего, что я сделал.

— Джуд. — Моё имя мягче на этот раз.

Я тяжело сглатываю. — Не надо, — бормочу я. Потому что уже знаю, что будет. С ней всегда одно и то же.

«Ты не монстр. Ты не хотел этого. Тебя заставили».

Оправдания, завёрнутые в доброту. Я не хочу этого. Я не заслуживаю этого.

— Я серьёзно, — добавляю я, мой голос грубее теперь. — Не пытайся сделать это лучше.

— Я и не собираюсь.

Это заставляет мою голову подняться, но недостаточно, чтобы встретиться с её глазами. Мои брови сходятся. — Что?

— Я не собираюсь говорить тебе, что этого не было, — говорит она. Её голос ровный. — Или что всё в порядке. Потому что это не так.

Я издаю дрожащий выдох. — Теперь ты знаешь, — говорю я, мой голос падает. — Ты знаешь, кто я. От чего я хотел тебя защитить. И куда это меня привело, а?

Пауза.

— Я знаю, что с тобой сделали.

Я сразу качаю головой. — Не делай этого, — говорю я резче. — Я был там, Эмма. Я сделал это. Я не остановился, блядь.

— Я знаю, — говорит она.

Мои пальцы дёргаются на бедре, мысли снова начинают путаться. — Тогда что, чёрт возьми, ты говоришь?

Она осторожно садится на край кровати. — Ты пытаешься решить, кем это делает тебя, — говорит она.

Я издаю что-то, что почти похоже на смех. — Я уже решил.

— Монстр, — тихо заканчивает она.

Моя челюсть сжимается. — Ага.

— Хорошо.

Моя голова поднимается немного больше. — И что? — спрашиваю я тише, вопреки себе.

Пауза. — Тогда мы будем иметь дело и с этой версией тебя тоже.

Я отвожу взгляд.

— Думаешь, ты сломан? — продолжает она. — Тогда мы будем работать со сломанным. Думаешь, ты опасен? Тогда мы придумаем, как сделать тебя снова безопасным.

В груди болит. Всё, чего я хочу, — притянуть её к себе и обнять. Поцеловать. Любить. — Эмма… — начинаю я, но мой голос срывается, и я закрываю рот. Потому что я не знаю, что, чёрт возьми, с этим делать. Я не знаю, что делать с ней, когда она выбирает быть такой близкой ко мне после того, как увидела это видео. После того, как узнала, что я сделал. Кто я.

После того, как я пытался, блядь, убить её.

— Тебе стоит уйти, — говорю я вместо этого, возвращаясь к единственному, что всё ещё имеет смысл. — Тебе не следует…

— Ты уже должен был знать, что я не сдамся, — перебивает она.

Майк кивает, и мой взгляд сталкивается с его.

— Почему вы просто не оставили меня в покое? Я же сказал вам. — Мой голос тих.

Тяжёлый вздох срывается с моего лучшего друга. — Я не мог просто отпустить тебя, чувак. Я люблю тебя.

Я тяжело сглатываю.

— Не отталкивай нас, — шепчет Эмма, протягивая руку, чтобы взять мою, но передумывает. Будто забыла на мгновение, что я нестабилен. — Ты нам нужен. Сейчас больше, чем когда-либо. Вернись ко мне.

Моё горло сжимается, когда я смотрю на её тонкие руки на коленях. На них всё ещё есть остатки бледно-зелёного лака, который облупился. Я сосредотачиваюсь на этом, чтобы не потерять самообладание.

Её голос снова прорезает тишину. — Эй, посмотри на меня.

Мои глаза взлетают до того, как я успеваю подумать. — Нет, — говорю я сразу, качая головой раз. Это автоматически. Потому что смотреть на неё — это проблема. Смотреть на неё — это то, от чего всё внутри меня даёт сбой.

Эмма не двигается. Она просто остаётся сидеть передо мной. — Тебе нужно попытаться, — тихо говорит она. — Ты не можешь избегать моего лица. Это часть этого, Джуд. Твой мозг связывает меня с болью. Мы должны начать это менять.

Моя челюсть сжимается сильно. — Это не так работает.

— На самом деле, именно так это работает, — отвечает она, и в этом есть сила, которую я не упускаю.

Мои руки впиваются в простыни. — Я не могу, — говорю я снова, тише на этот раз.

Эмма не отводит взгляда. — Можешь.

Тишина тянется. Я ненавижу это. Но наконец я поднимаю глаза.