Франко все еще сжимал бокал с вином, из которого едва сделал глоток с тех пор, как начался праздничный ужин. В чем–то он напоминал Кристиану фюрера - преданный своей стране и безжалостный в достижении своих амбиций, замкнутый с незнакомцами и монашеский в своих привычках. Но на этом сходство заканчивалось. Гитлер был, в глазах Кристиана, притягательным и харизматичным человеком. Франко, напротив, был гораздо более свинцовым созданием, легко ослепляемым людьми, с чьей храбростью, интеллектом или страстью он не мог сравниться, и отчаянно желал погреться в лучах их славы. И – с тех пор как ему рассказали подробности теракта в Мадриде – одним из мужчин, которые ослепили его, был Кристиан.

‘ Я мог бы это сделать. ’ Кристиан вытянул свои длинные ноги, а глаза Франко заблестели. ‘Я мог бы рассказать вам, как выглядит взрыв на переполненной рыночной площади сверху. О том, как дым и пыль поднимаются в воздух, окрашенные в розовый цвет кровью и алый - огнем. Я мог бы рассказать вам, на что это похоже, когда эти костры оживают и языки пламени находят друг друга, когда они превращаются из ручейка в неудержимый поток. Но на самом деле это не то, что ты хочешь знать.

Он остановился и улыбнулся, в то время как Франко, у которого чуть не текли слюнки, по–совиному моргал, глядя на него.

Что ты хочешь знать, так это каково это. Развязать ад. Обрушить ужас с небес. Превратить ничем не примечательный день в кошмар.

Кристиан снова сделал паузу. Франко смотрел на него так, словно тот владел тайнами Вселенной. Он понизил голос, так что генерал был вынужден наклониться ближе.

‘Никто не знал, что мы придем – в этом прелесть любого рейда, и сегодня он был выполнен идеально. Это тот момент – в воздухе, все еще незамеченный, ожидающий нападения, – когда ты чувствуешь, как в тебе нарастает сила. Потому что к тому времени, когда они услышат грохот и начнут звонить в колокола и звать на помощь, будет уже слишком поздно. И вот тогда начинается спорт; вот тогда начинается настоящее веселье. Вы не атакуете сразу – вы позволяете своему самолету поиграть. Вы взмываете и проноситесь над их головами, как будто это он, момент их гибели, а затем так же быстро уноситесь прочь. Ты ловишь их облегчение, поднимающееся вверх, как струйка воды, и танцуешь на нем".

Он сделал вторую паузу. Он позволил Франко забраться в кабину рядом с собой.

Ты летишь обратно на гребень этого рельефа еще быстрее, со своими бомбами, пулеметами и своей мощью, и вот наступает тот момент. Когда твоя кровь вспыхивает. Когда ты вычеркиваешь из жизни всех этих маленьких, несущественных людей.

-И на что же тогда это похоже?

Франко поставил свой бокал, прежде чем выронил его. Его голос дрожал. Он полностью отключился от остального зала.

Теперь я могла попросить его о чем угодно. Я мог бы попросить его загадать три желания, и он бы тут же даровал мне любое богатство, какое я пожелаю, и дал бы мне еще три.

Это была заманчивая мысль, но Кристиан предпочитал придерживать награды до тех пор, пока они не понадобятся, а прямо сейчас ему ничего не было нужно. У него уже был новый правитель Испании на ладони; он уже вложил долг в банк. Поэтому вместо этого он улыбнулся и дал Франко ответ, от которого его лицо засияло так же ярко, как одна из его любимых медалей.

-Как бог, Каудильо. Как бог, единственная цель которого - летать ради тебя.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ИЮЛЬ 1938 ГОДА, КАТАЛОНИЯ

Он не остановится, пока все до единого из нас не будут мертвы. Пока не останется ни единого голоса, способного восстать против него. Герника должна была предупредить нас, если уж ничего другого не произошло, что у Франко нет души.

Так оно и было, но это не означало, что Эмилио или его люди могли прекратить сражаться. Герника была одним адом на земле, Эбро - другим, и, несмотря на угрозу, все еще нависавшую над Мадридом, битва за реку на северо-востоке Испании требовала каждого человека. Даже если у этих людей были разбиты сердца.

Атака на Гернику пробила брешь в рядах лоялистов, которая была слишком глубокой, чтобы ее можно было залечить. С момента разрушения города прошло пятнадцать месяцев, а официально этого никогда не происходило, или – если и было – это было вызвано тем, что лоялисты сожгли свои собственные и солгали об этом. Франко приказал опечатать это место на пять дней после взрыва и очистить его от трупов, прежде чем международные журналисты или Красный Крест смогут приблизиться. Но истории просачивались наружу, и образы, которые собирались вокруг них, продолжали всплывать у лагерных костров и за столами в столовой. Это отражалось в опущенных глазах и внезапных паузах, заполнить которые ни у кого не было сил. И в кошмарах, всегда в кошмарах мужчин.