‘Это был немецкий самолет и немецкий пилот. Это был немец, который намеренно сбросил те бомбы на дома мирных жителей и убил наших женщин и наших детей. Нам нужно его имя; нам нужно, чтобы он был в списке подозреваемых, но никто не может узнать, кто он такой. Все, что нам нужно, - это орел, нарисованный на носовом обтекателе самолета.

Эмилио и каждый лоялистский боец были одержимы пилотом, который вызвал такие разрушения в Мадриде своей смертоносной октябрьской бомбардировкой. Все они хотели, чтобы его застрелили. Они все хотели славы, убив его. За неимением имени они окрестили своего дьявола Эль–Агила – Орел - из-за тотема, нарисованного на его самолете.

А орел всегда был любимой птицей Кристиана...

Виви изо всех сил пыталась выбросить эту информацию из головы, когда впервые услышала это прозвище, хотя и убедила себя, что оно ничего не значит. Она говорила себе, что для пилотов должно быть обычным делом использовать птицу в качестве своего талисмана и что орел был очевидным выбором. Она говорила себе, что каждый пилот, прошедший квалификацию в ВВС Геринга – и прошедший тайную подготовку в России, как это делал Кристиан – , вероятно, был обучен таким же высокоразвитым навыкам пилотирования, даже если они казались уникальными для лоялистов. Она говорила себе, что Эль-Агилой мог быть любой из сотни мужчин или больше, а прозвище было совпадением. Она знала, что ее добрый, любящий брат не был способен совершить такое злодеяние.

Но чего она не сделала, так это не призналась Кристиану в своих страхах. Или не рассказала Эмилио правду о Кристиане.

Мой брат – нацистский летчик - возможно, мне следовало упомянуть об этом.

Слова были невозможны; время для их произнесения ушло. Эмилио рассказал ей о своей жизни в подвале; Виви рассказала ему кое-что о своем прошлом в музее изящных искусств. Тогда между ними была честность – это был бы подходящий момент, чтобы рассказать, что у нее есть брат. Чтобы лишить ее мужества и признаться, что он служил в легионе "Кондор" – недавно организованном подразделении люфтваффе – летал с неоперившимися военно-воздушными силами Франко и тренировал их. Она этого не делала. Она сожалела об этом. У нее был непреодолимый страх, что правда разорвет ее и Эмилио надвое. Он обрушит на нее бомбежку. Ее слова: "Кристиан не имеет к этому никакого отношения, он не способен быть таким бессердечным’ - ничего бы не значили. Или ярость Эмилио попыталась бы разрушить ее уверенность, а Виви не смогла бы этого вынести. Она не хотела, чтобы один мужчина, которого она любила, выискивал недостатки в другом, особенно потому, что недостатки можно было найти.

Он хладнокровный, твой брат. Если ты поцарапаешь его достаточно глубоко, то наткнешься на металл.

Она не могла вспомнить, какая девушка с разбитым сердцем прошипела это - после беспечного ухода Кристиана, когда он был моложе, их осталась целая вереница, включая не одну из ее подруг. Кристиан – как и Ханнес – всегда был очаровательным, и он использовал это обаяние, чтобы увлечь любого, кто был им ослеплен. Но теперь Виви была старше и знала, что быть очаровательной не обязательно хорошо.

Но от этого до Эль-Агилы еще далеко.

‘ Ты меня слушаешь, Виви? Я пытаюсь объяснить тебе, что нужно упаковать. Почему ты всегда погружаешься в сон в самые неподходящие моменты?"

Виви взяла себя в руки, когда поняла, что Ханнес начал кричать на слуг, а также на нее, чтобы она начала раскладывать чемоданы. Несовершенства Кристиана остались на потом; как и Эль-Агила. Сейчас важно было спасти Карлоту и ее саму. Что означало, что она должна была сосредоточиться на – и противостоять Ханнесу.

‘ Я не сплю; я думаю о том, что ты сказал. Мне жаль, что ты думаешь, что я поднимаю шум, но для меня это важно. Я никуда не пойду без Карлоты; я не брошу ее здесь. И ты можешь кричать на меня сколько угодно, но я этого не сделаю.

Это была авантюра. У нее не было никакого плана на случай, если он откажется, кроме как уйти, и она сомневалась, что это сработает дольше, чем то время, которое ему потребуется, чтобы догнать ее. Облегчение, когда Ханнес выругался и рявкнул: "Хорошо, оставь ее себе, мне все равно", было настолько сильным, что Виви на краткий прекрасный момент поверила, что остальные его планы относительно нее рухнут так же легко, и ей удастся остаться в Мадриде.

Они этого не сделали.

Ханнес был слишком зол на то, что он назвал ее дерзостью , чтобы снова перечить. Он почти не выпускал Виви из виду. Он не давал ей заснуть до рассвета, разбирая их вещи. Он организовал машину, чтобы забрать их до рассвета, и отправил отдельную за Карлотой. Он не дал Виви ни минуты перевести дух; он заставил день плясать под свою дудку.