И затем он уходит обратно в свет галереи, оставляя меня стоять с бешено колотящимся сердцем и дрожащими руками.

Глава 10

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Я просыпаюсь по частям. Пульс в челюсти, огонь в рёбрах и холодный металл, впивающийся в запястья. Я не сразу открываю глаза. Не могу. Это усилие кажется слишком дорогим, будто у меня не останется сил пережить это.

Цепи гремят, когда я дышу слишком глубоко, поэтому все мои вдохи — поверхностные и неудовлетворительные. Я знаю, что больше не свободен, не по-настоящему. Воспоминания вспыхивают, просачиваясь обрывками. Чёрные ботинки и руки на моих руках. Запах дешёвого одеколона и оружейного масла. Люди Алексея появились внезапно.

Я не сопротивлялся.

Вот что заставляет мой желудок выворачиваться теперь. Я не боролся и не бежал. Я просто стоял, пока они приближались. Нолан колебался. Я отчётливо помню это. Он стоял в стороне, челюсть сжата, взгляд метался куда угодно, только не на моё лицо. Он знал. Он, блядь, знал, что Алексей сделает со мной. Я видел это на нём — самосохранение, завёрнутое в паршивый костюм за тысячу долларов.

Он мог бы что-то сказать. Не сказал.

Но Адриана сказала. — Нет, — произнесла она. — Не забирайте его. Алексею не нужно этого делать. Это лишнее. Он и так сделает всё, что захочет.

Один из мужчин рассмеялся так громко, что это было оскорбительно. — Это не тебе решать, детка.

Она двинулась ко мне, протянув руку, будто действительно могла схватить меня и вернуть. На секунду мне показалось, что она попытается. И почему от этого мне стало ещё хуже? Зная, что мой собственный абьюзер не хотел смотреть, как я через это прохожу?

Голос Алексея раздался из телефона, забавляясь. — Приведите его ко мне. И всё. Никаких обсуждений, никакой пощады. Они вытащили меня, пальцы железной хваткой сжимали мои руки, мои ноги почти не касались пола, когда они затолкали меня в чёрный внедорожник. Дверь захлопнулась, и тьма поглотила меня целиком.

Я мало что помню из поездки, но помню прибытие. Помню, как меня вытащили, повели вниз по лестнице, через дверь, которая за нами заперлась. Помню, как Алексей стоял там, спокойно глядя на меня. Помню первый удар. Затем второй. Затем я сбился со счёта.

Боль возвращается раньше, чем зрение. Моё тело напоминает мне, где я, задолго до того, как разум догоняет. Каждый вдох болит. Запястья горят там, где впиваются цепи, кожа содрана.

Я открываю глаза.

Бетонный потолок с мерцающими люминесцентными лампами. Нет окон и часов. Никакого звука, кроме моего дыхания и далёкого капания чего-то, что бесит меня до чёртиков. Я не знаю, ночь сейчас или день. Я не знаю, сколько я здесь. Я знаю только, что в таких местах время работает неправильно. Оно перестаёт что-либо значить. Поэтому я не позволяю себе думать. Вместо этого я ухожу в другое место.

Я парю прямо над своим телом, наблюдая за ним со стороны, будто оно принадлежит кому-то, кого я когда-то знал. Боль притупляется, когда я так делаю. Это происходит не со мной. Это происходит с версией меня, которую я уже потерял.

Время существует только тогда, когда они его допускают. Так я понимаю, что прошло больше дня. Здесь так темно, что я вообще ничего не вижу. Даже собственного грёбаного носа. Они дважды давали мне героин. Недостаточно, чтобы полностью удовлетворить — ровно столько, чтобы боль стала острее, когда он уходит. Ровно столько, чтобы я оставался живым и податливым.

В первый раз мои руки всё ещё были в цепях. Один из людей Алексея встал передо мной на колени, перетягивая мою руку. Я не смотрел на него. Я смотрел на стену и ждал жжения, прихода и тишины. Второй раз наступил позже. На этот раз его люди швырнули мне героин, будто я какое-то жалкое, отвратительное создание.

Третий раз не наступает. Вместо этого по лестнице раздаются шаги. Как бы я ни ненавидел это, моё тело напрягается, мышцы кричат о предупреждении. Сердце начинает биться быстрее, глупо и быстро, будто всё ещё думает, что побег возможен.

«Беги», — шепчет эта чёртова штука.

«Не могу, тупой кусок дерьма», — огрызается мозг.

Дверь открывается, и врывается ослепительный свет. Я шиплю и зажмуриваюсь, цепи гремят, когда я инстинктивно отшатываюсь. Грубые руки хватают меня за плечи, заставляя сесть прямо.

Алексей входит, самодовольный до чёртиков. — Ты всё ещё дышишь, — мягко говорит он, будто комментирует погоду. — Хорошо.

Я не отвечаю. Во рту сухо, язык кажется тяжёлым и бесполезным. Кровь запеклась в уголках губ. Я не помню, когда это тоже случилось.

Он медленно обходит меня, только звук его ботинок нарушает тишину. — Знаешь, — продолжает он, — большинство мужчин не выдерживают так долго без мольбы. — Он останавливается передо мной, наклоняя голову, чтобы изучить моё лицо. — Я волновался, что ты меня разочаруешь.