— А, — медленно говорю я и понимаю, во что̀ влезла в своём амбициозном желании сохранить наследие матери значимым. Там, в моей комнате для чтений, это казалось захватывающей возможностью, которую я не могла упустить, но теперь, стоя в комнате убийства, где боль жертв яркая, как краска, я понимаю, что действовала не думая.

Долбаная импульсивность.

Но как бы я ни злилась на себя и как бы мне ни было стыдно, я не могу отступить теперь, когда уже оказалась в самой гуще. Я вижу то, чего больше никто не видит, и теперь обязана Полу помочь.

Я смотрю на самую напряжённую часть комнаты: офисное кресло с единственным разрезом в дорогой коже, едва шире моего мизинца. Пол упоминал, что использовали серебряное оружие, и полагаю, именно там оно лежало, пока его не сфотографировали, не упаковали и не забрали как улику.

Но моё внимание привлекает не крошечный порез, а вихрь цветов вокруг него. Как и всё остальное, это место залито красной болью вместе с шоком и предательством, но там есть ещё кое-что.

Сердечная боль.

Она поднимается с пола, как дождевые капли наоборот, перламутровые капли опала, словно сама земля плачет в невесомости. Альфа, отец Пола, вероятно, был почти в слезах, увидев, как его сын и охрана были так основательно уничтожены.

Пока я смотрю, как эти капли поднимаются к потолку, а потом исчезают за его пределами, что-то скребётся на задворках сознания.

— Сколько человек убили? — спрашиваю, медленно поворачиваясь на триста шестьдесят градусов, чтобы убедиться, что ничего не упустила.

— Семерых. Моего отца, брата и пятерых из их охраны.

— Семерых, — повторяю я, мысленно считая.

Место первое, места второе и третье у двери, место четвёртое у книжного шкафа, место пятое справа перед столом, место шестое за столом, а потом место седьмое там, где альфу убили серебряным оружием.

Здесь только семь эмоциональных следов.

Здесь только семь эмоциональных следов!

Мне хочется выпалить это открытие прямо здесь и сейчас, но я чувствую, что ещё недостаточно изучила пространство. Хотя физически я никогда раньше не была на месте убийства, не могу не думать, что ассасин должен был излучать хоть что-нибудь. Торжество победы, или пылающую ненависть, или, может, даже собственный страх перед тем, на что он способен. Даже удовлетворение имело бы смысл. Но нет, ничего. Ничего, кроме скорби, боли и шока.

Что-то не сходится.

Решив, что со своей точки обзора я уже увидела всё, что могла, я медленно обхожу стол, на мгновение останавливаясь, чтобы молча проверить у Пола, разрешено ли это. Он ничего не говорит, но кивает, давая понять, что всё в порядке.

Остро осознавая, что делаю, и чувствуя на себе задержавшийся взгляд Пола, я осторожно касаюсь стола. Как только устанавливаю контакт, жуткие красные и яростные цвета меркнут, позволяя мне увидеть более тонкую картину чувств, кружащихся по поверхности.

Чувствуя, как гиперфокус снова берёт верх, я позволяю пальцам идти по следу нежности и привязанности, пока не открываю ящик. Почти сразу, едва появляется щель, меня почти ослепляет поток того, что может быть только любовью.

Моё сердце пропускает удар, когда я вижу два разных эмоциональных следа, сладко светящихся внутри ящика. И хотя не слишком удивительно обнаружить, что он полон всяких безделушек и памятных вещиц, меня немного выбивает из колеи, когда я понимаю, что журнал сверху открыт на рекламе моей матери.

Ох.

Так вот как он меня нашёл.

Журнал очень старый, и в рекламе там полно тропов девяностых, но вид его посылает сквозь меня волну мягкости и тепла. Господи. Если я стану хотя бы наполовину такой женщиной, какой была она, я сочту, что прожила жизнь не зря.

— И вы уверены, что их было семеро? — спрашиваю я, решив не спрашивать о журнале и других вещах в ящике. Даже в расследовании убийства некоторые вещи остаются личными.

— Да, абсолютно уверен. И морг подтвердил это число, когда там подсчитали все части тел.

Жуть. Не хотела бы я такую работу.

Пусть я и не следственный гений, но я посмотрела достаточно тру-крайм-документалок, чтобы знать: большинство людей убивают те, кого они знают. Есть ли способ поднять эту тему тактично? Но даже если есть, это не объясняет, почему здесь только семь следов.

Семь точек агонии.

Семь брызг багрянца.

А что, если я ничего не упускаю?

А что, если…

— Что, чёрт возьми, здесь происходит?

Я едва не выпрыгиваю из собственной кожи, когда двери кабинета распахиваются, и внутрь врывается мужчина. Он довольно сильно похож на Пола, но глаза у него зелёные, а черты лица куда менее точёные.

— Кристофер, — начинает Пол, подтверждая, что знает этого мужчину. Мне не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять: передо мной кто-то из его братьев.

— Почему ты здесь? И кто, чёрт возьми, эта женщина?

Говорит властно, требовательно.

Может, просто злится,