И вот так я оказываюсь за столом для гаданий и снимаю покрывало с хрустального шара ровно в тот момент, когда звенит дверной звонок.

Приятно не опаздывать и не паниковать. Почему я не делаю так чаще?

— Входите, — говорю, вкладывая в голос всю экстрасенсорную харизму, какую только могу собрать. Мне нужно сгустить краски, чтобы произвести правильное впечатление. — Входите и поприветствуйте судьбы.

Мужчина заворачивает из моего маленького фойе, и уууух, ну и лакомый же он кусочек. Обычно я не люблю пялиться на людей (мне самой не нравится, когда так делают со мной), но, чё-ё-ё-ёрт, с этой челюстью, будто выточенной из стали, и этими пронзительными серыми глазами, как тут удержаться?

Он резко замирает, и его выразительные брови сходятся над сдержанными, но стильными очками.

— Вы не Офелия.

Наверное, существовало множество тактичных способов на это ответить, но, как обычно, мой рот срабатывает раньше мозга, и, не успеваю я опомниться, как уже говорю:

— Нет, не она. Офелия умерла, и уже довольно давно. Я её дочь и владелица этого заведения.

Хах.

Немного странно произносить это вслух.

Не то чтобы я говорю это впервые, но по какой-то причине сейчас оно ударяет чуть сильнее. Забавная штука — эмоции. Иногда люди думают, что уже со всем справились и аккуратно уложили всё в коробку, а потом налетает какая-нибудь волна и делает всё снова совершенно новым.

— Прошу прощения, — говорит загадочный незнакомец, и звучит он весьма раскаянно. — Тогда я удалюсь.

— Что? Почему? — хотя я знаю, что я эмпат, притворяющийся экстрасенсом, он-то этого не знает. Неужели во мне есть что-то настолько отталкивающее, что ему нужно немедленно уйти?

— Дело довольно деликатное, и у меня сложилось впечатление…

Обычно я, конечно, не уговариваю никого воспользоваться моими услугами, если люди не заинтересованы, но этот мужчина предложил в три раза больше моей обычной ставки, так что, даже если он всё равно в итоге уйдёт, я должна узнать, что с ним происходит.

Он окутан такими густыми и мощными эмоциями, что я не могу отличить их друг от друга. Мне нужно, чтобы он сел, чтобы произошёл физический контакт, и тогда я смогу разобрать этот клубок чувств вокруг него.

— Послушайте, я не знаю, какую устаревшую рекламу с моей матерью вы видели, но могу сказать вам одно: дар оракула всегда шёл и всегда будет идти по линии Донму. Офелия была не только невероятным экстрасенсом, но и невероятной матерью. Ещё до того, как я получила свой дар, она обучала меня своим методам. Учила слушать, расширять восприятие. Так что если вы пришли сюда, чтобы обсудить с ней что-то лично, я пойму, если вы предпочтёте уйти, потому что я — не она. Но если вы уходите потому, что считаете меня хуже удивительной женщины, которая меня вырастила, тогда вы ошибаетесь, и я предлагаю вам хотя бы сесть за мой стол и убедиться самому.

Он смотрит на меня с нейтральным выражением лица. Я пытаюсь сильнее всмотреться в его эмоции, но вокруг него словно стоит кирпичная стена, не позволяющая мне так легко заглянуть внутрь.

Он не первый человек из тех, кого я встречала, кто отгородился от мира, и, вероятно, не последний. Так или иначе, я всегда в итоге вижу сквозь их защиту.

Должно быть, что-то из сказанного мной в нём откликается, потому что он склоняет голову в жесте, который можно счесть кивком, а затем садится за мой стол.

— Ваша мать передала вам свои способности? — спрашивает он всё тем же чрезвычайно вежливым и нейтральным голосом. Я выдерживаю его взгляд, хотя чувствую, как настоящая Черри пробивается сквозь мой образ экстрасенса.

— Я оракул, да, — отвечаю я, и это не совсем ложь, но и не ответ на его вопрос. — Как и каждая старшая дочь Донму за последнюю тысячу лет.

— И всё же хоть какой-то известности добилась только ваша мать.

Утверждение, не вопрос. Я слегка прищуриваюсь, глядя на красивого мужчину, и могу поклясться, что вижу едва заметные вспышки радужного, как масляная плёнка, сомнения, мерцающего на кирпичах его эмоциональной крепости. Но там, едва видимое в растворе между кирпичами, есть бледно-коралловое сияние надежды.

Он хочет, чтобы я смогла ему помочь.

И, если честно, я хочу ему помочь. Я пока не знаю, зачем он здесь, но чувствую, что это более чем стоит моего времени.

— Просто моя мать единственная использовала современные технологии для рекламы, — говорю я. Немного забавно, что человек, знающий о моей матери, не смотрит на неё с восторженным обожанием. Не поймите неправильно, моя мама заслуживала каждого слова похвалы, которое получала, но приятно, когда люди понимают, что нужно куда больше, чем немного экстрасенсорного блеска, чтобы зайти так далеко, как зашла она. — Она хотела показать людям, что среди нас есть те, кто наделён самыми разными видами зрения, и что не все мы мошенники, наживающиеся на людях.

— Это… достойно восхищения.