– «Распятие Пацци»… Вы слыхали о таком? Нет? Это наперсный крест, работа флорентийская, XV века. Говорят, самого Антонио дель Поллайоло. Из червонного золота, с рубинами по концам, как капли крови Христовой. Но не в золоте дело! И не в камнях! Там… там шрам есть. Прямо под ребром у Спасителя металл смят и процарапан. Глубокая борозда. Её называют «Шрам Лоренцо». Это, Клим Пантелеевич, след от кинжала. В 1478 году во Флоренции был заговор против правителей, братьев Медичи. Во время службы в соборе на них напали. Младшего, Джулиано, зарезали насмерть. А старший, Лоренцо, выжил. Удар убийцы, предназначавшийся ему в сердце, пришёлся в это самое распятие, что висело у него на груди. Крест уберёг его от смерти! Он потом подарил его своему спасителю – поэту Полициано. Но позже каким-то образом он попал к праотцам Монтесано. С тех пор у них он и хранится. Это не просто украшение, это реликвия, рана на теле истории! И я собирался подарить распятие Эрмитажу!

– Ардашев наморщил лоб, а потом спросил:

– Простите, Платон Ерофеевич, я не ослышался? «Распятие Пацци»? Но ведь Пацци были заговорщиками, врагами Медичи. Почему их именем названа реликвия Лоренцо?

Лицо Чаплыгина озарилось неподдельным уважением. Он даже на миг выпрямился, увидев в собеседнике не просто чиновника, а человека, понимающего суть.

– В самый корень зрите, Клим Пантелеевич! Верный вопрос. В том-то и вся соль. Его не по владельцу кличут, а по событию. Вся его ценность – в заговоре Пацци. Это народное прозвище, прилипшее намертво за века. Говорят, сами Медичи с иронией так его называли – как вечное напоминание о провале своих врагов.

Ардашев слушал, не перебивая, его лицо оставалось непроницаемым.

– Я списался с графом по телеграфу. Он, видать, совсем на мели был. Сразу согласился. Назначил цену, вполне божескую. Я ударил по рукам, тоже ответным проводом, и помчался сюда, не чуя под собой ног. Все депеши у меня забрали при обыске…

– Очень интересно, – кивнул Ардашев. – Продолжайте.

– Приезжаю и сразу являюсь к нему в палаццо – мрачное, точно склеп. А он, этот Монтесано, старый хрыч с жадными глазами, смотрит на меня и заявляет, что передумал. Дескать, продешевил, и такая вещь стоит гораздо больше. И называет новую цену – вдвое выше! Я, конечно, вспылил, но сдержался. Думаю, ладно, торг есть торг. Ушёл. Вернулся на следующий день. А он опять за своё – требует ещё больше! Говорит, мол, понял, какое сокровище у него в руках. Можно подумать, что он раньше об этом не подозревал! Третий раз я пришёл к нему – а он заломил такую сумму, что я чуть не поперхнулся. Издевался, понимаете? Видел, как я хочу этот крест, и куражился.

Чаплыгин сжал кулаки так, что костяшки побелели.

– Тут я не выдержал. Накричал на него, высказал всё, что думаю о нём и его проклятой жадности. Пообещал, что ноги моей больше в его доме не будет. Дверью хлопнул так, что штукатурка, поди, осыпалась. А через несколько часов ко мне в отель вламывается полиция… Говорят, я его зарезал и крест похитил. А его-то у меня и нет! И не было!

Он замолчал, тяжело дыша. Ардашев выждал минуту.

– Платон Ерофеевич, полиция уверена в вашей виновности. У них есть улика. В кабинете графа, у кресла, нашли серебряную таблетницу с вашими пилюлями.

Лицо Чаплыгина исказилось от досады.

– Таблетница… Ах, чтоб её! Потерял я её, батюшка, Клим Пантелеевич! Сердце у меня в тот день шалило, я за пилюлями полез, а она, видать, и выскользнула из кармана. Я хватился её уже в отеле, да поздно было. Вот, значит, как… Обронил на свою голову. И ведь последние там оставались, теперь вот задыхаюсь…

– Вы имеете в виду Pilulae Digitalis?

– Я в латыни не силён. Мне их доктор Боткин прописал. Он называл их «наперстянкой».

– Да, это пилюли дигиталиса. Я попрошу полицию передать вам лекарства, – пообещал Ардашев. – Итак, вы ушли после ссоры. Кто-то ещё был в доме, кроме вас и графа?

– Секретарь был. Молодой франт. Доменико. Он в антикварной лавке приказчиком служит. Как я понял, это его сын, прижитый от какой-то горничной. Она давно умерла. Но мальчишку он оставил, воспитал, дал хорошее образование. Он говорит по-французски. Правда, обращается с ним, как с самым последним лакеем. А вообще-то, Винченцо был отъявленным самодуром – чета нашим крепостным помещикам и петербургским процентщикам на Сенной.

– Вот как! А вам откуда известны эти подробности?

– Я же не первый год его знаю.

– Вы общались с ним по-французски?

– А как же ещё? – усмехнулся фабрикант. – Итальянский в нашей тверской гимназии не преподавали…

– В палаццо есть антикварная лавка?

– Да, на первом этаже. Но там нет ничего интересного: так, чепуха копеечная.

– А кого ещё вы встречали в особняке?