Флоренция уцелела, но это была жизнь на вулкане. На перекрёстках дежурили патрули, и на алебардах стражников играли тусклые отблески утреннего света. Горожане, спешившие по делам, опускали глаза, боясь, что первый встречный прочтёт в них либо сочувствие врагам, либо одобрение жестокости. А кто знает, что будет дальше? Каждый шаг прохожего гулко отдавался в узких переулках, напоминая о недавнем топоте ног разъярённой толпы. Месть свершилась. Семью Пацци уничтожили, стёрли с лица земли, но страх смерти ещё витал над домами. Люди не могли заставить себя говорить или думать о чём-либо другом, мирном или весёлом. Зажечь народ искрой ненависти оказалось легче, чем потушить пожары, остановить погромы и узаконенные убийства.

Анджело Полициано получил приглашение во дворец Медичи с первым светом. Он одевался медленно: его тонкие, привыкшие к перу пальцы плохо слушались, застёгивая пуговицы на дублете. Последние три дня он провёл как во сне, пытаясь облечь хаос событий в стройные строки латыни для хроники «Записки о заговоре Пацци». Но разве слова могут передать ужас крика Джулиано, лязг стали о камень и теплоту крови Лоренцо на собственных руках? Он, гуманист, ценитель античной поэзии и платоновских диалогов, оказался в эпицентре средневековой бойни. И не дрогнул. Анджело уберёг своего покровителя, друга, почти брата. Но цена этого спасения была ужасна, и её заплатил весь город.

Когда он вышел на улицу, люди его узнали. Они кланялись, кто-то даже пытался поцеловать край его плаща. За одну ночь он превратился из блестящего придворного поэта в героя, одного из спасителей «отца отечества». От этого внимания Полициано чувствовал себя неловко. Его оружием было слово, а не действие. Тот порыв в соборе – в ризницу! – был инстинктом, чистым, как вспышка молнии. И он не считал это подвигом.

Палаццо Медичи на Виа Ларга встретил его непривычной, суровой тишиной. Весёлая суета, гомон художников, философов и просителей сменились шёпотом и молчаливым волнением. У входа стояла усиленная охрана. Внутренний двор, где обычно играли дети Лоренцо, был пуст. Полициано провели не в парадные залы, а в личные покои правителя, на второй этаж.

Он вошёл в studiolo – кабинет Лоренцо. Эта комната была сердцем и мозгом не только дома, но и всей Флоренции. Вдоль стен тянулись шкафы, полные книг в кожаных переплётах с золотым тиснением. На полках, между томами Вергилия и Цицерона, стояли античные бронзовые статуэтки и лежали древние монеты. Здесь же покоились редкие геммы – драгоценные резные камни из оникса и сердолика. Лоренцо дорожил этими карманными шедеврами древности: выпуклыми камеями с ликами богов и инталиями – миниатюрными камнями-печатями с углублённой резьбой. На большом резном столе громоздились свитки, карты, астролябия и только что принесённые донесения. Кабинет являл собой убежище мыслителя, храм культуры. Но сейчас он больше походил на штаб полководца после решающей битвы.

Правитель сидел в кресле, спиной к свету, глядя на языки пламени в небольшом камине, хотя в комнате было не холодно. За три дня он изменился до неузнаваемости. Лицо, всегда живое, полное иронии и ума, будто окаменело. Под глазами залегли тёмные круги. На шее, над воротом тонкой полотняной рубашки, виднелась свежая повязка. Он не обернулся на шаги Полициано, словно зная, кто вошёл.

– Анджело, – тихо проговорил он, – подойди.

Полициано приблизился и остановился у кресла.

Лоренцо медленно указал на небольшой столик, где высился кубок с вином.

– Раздели со мной чашу. Сегодня я пью не за мудрость Платона, а за быстроту ног и ясность ума моих друзей.

Полициано молча налил себе вина. Лоренцо наконец повернулся к нему. Его глаза, обычно искрящиеся весельем, теперь казались безжизненными. В их глубине тлел холодный огонь.

– Они говорят, меня уберегли телохранители. Врут, – тихо произнёс он. – Мои преданные скудьери растерялись, как ягнята. Они смотрели на кровь и не знали, что делать. Ты, человек книги, оказался проворнее людей меча. Ты спас мне жизнь, Анджело. Не лестью, не стихами, а одним-единственным точным криком. Я твой должник.

– Синьор, – сдавленно проговорил Полициано, – любой на моём месте…

– Нет, – перебил его Лоренцо. – Никто, кроме тебя, не оказался там. Только ты. И я этого не забуду. – Он замолчал на мгновение, и его пальцы коснулись драгоценной цепочки, на которой висел наперсный крест. – Почести, Анджело… Золото, земли, должности – всё это прах. Я могу осыпать тебя флоринами, но чем измерить цену жизни? Цену Флоренции? Есть лишь одна достойная тебя награда.

Лоренцо снял крест и поднёс его к свету. Он был из червонного золота, с четырьмя крупными рубинами на концах, похожими на застывшие капли крови. Распятие – работа великого мастера, но сейчас вся его ценность заключалась не в искусности ювелира. Прямо под рёбрами золотой фигуры Христа виднелся глубокий, зазубренный шрам – вмятина от острия кинжала, соскользнувшего во время удара убийцы. «Шрам Лоренцо».

– Вот, – сказал правитель. – Этот крест принял удар, предназначенный моему сердцу. Он стал моим щитом. Теперь он будет твоим.