И мастер повиновался. Сандро Боттичелли, чья кисть привыкла создавать «Весну» и рождать из пены богинь, взялся за самую мрачную свою работу. Вскоре на фасаде Палаццо дель Подеста – Барджелло, на виду у всей Флоренции, явилась галерея позора: архиепископ, Франческо Пацци и другие заговорщики, изображённые повешенными за одну ногу, как и подобало бунтовщикам. Написанные с безжалостным реализмом, их изломанные тела и искажённые предсмертной мукой лица стали вечным напоминанием о цене измены. Этот живописный манифест смотрел на город шестнадцать лет, пока падение династии Медичи не уничтожило сами фрески, стерев позор предателей наряду с символом могущества их судей, потому что искусство, ставшее орудием политики, живёт и умирает вместе с режимом, его породившим.

Лоренцо крестился огнём, наполнив прозвище «Великолепный» новым, грозным смыслом. Месть правителя была не актом слепой ярости, а политическим заявлением. Он показал Папе, королю Неаполя и всей Италии, что Флоренция – его вотчина, и за посягательство на эти владения он будет карать с беспощадностью, достойной цезарей. И на фундаменте всеобщего страха он построил мир, в котором Леонардо и Микеланджело смогли творить свободно, без оглядки на звон мечей.

Глава 8 Узник

Ардашев расплатился с кучером, оставив ему лиру сверх оговорённой суммы, и ступил на выложенный камнем тротуар. Экипаж, не мешкая, развернулся и покатил прочь, словно возница боялся задержаться здесь даже на лишнюю минуту.

Перед дипломатом высилась тюрьма Викария при Кастель-Капуано, тюремный корпус старинной крепости-суда, лишённый каких бы то ни было изысков. Здание напоминало гигантского паука, сплётшего сеть из человеческих пороков и горя. Редкие, узкие окна, как глаза слепца, смотрели в никуда. Клим невольно подумал, что стоило лишь оказаться по ту сторону каменного забора, как жизнь, полная радостей и пустяковых волнений, тотчас превратится в тягучее, как расплавленная гуттаперча, мучение.

Внешнюю неприступность острога нарушала лишь небольшая, окованная железом дверь, в которую Ардашев и вошёл. Он предъявил разрешение на свидание немолодому офицеру с усталыми, выцветшими, как у старика, глазами. Тот повертел бумагу в руках, кивнул, проронил «russo» и велел следовать за ним. Затем он что-то пояснил конвоиру, и тот сопроводил дипломата по длинным, гулким коридорам, где каждый шаг отдавался многократным эхом. Лязг засова, скрежет ключа в замке, резкий щелчок – они двигались вглубь тюремного лабиринта, и с каждым новым пройденным порогом солнечный свет и воздух воли казались всё более далёкими воспоминаниями. Наконец его ввели в тесную каморку и оставили одного, заперев её снаружи.

Клим огляделся. Это была комната для встреч. Топорно сколоченный стол и два табурета. Высокое, забранное толстой решёткой окно под самым потолком пропускало лишь пыльный, неживой столб света. И здесь, в замкнутом пространстве, на Ардашева разом обрушился острожный дух – густая, тошнотворная смесь сырости, кислого варева и дешёвого табака. Он мысленно усмехнулся, вспомнив своё пребывание в английской темнице восемь лет тому назад. «Все тюрьмы пахнут одинаково», – подумал он в тот момент, когда в скважине повернулся ключ и дверь со скрипом отворилась. Двое охранников бесцеремонно втолкнули внутрь высокого, грузного мужчину. Это был Платон Ерофеевич Чаплыгин, но от прежнего русского медведя осталась лишь тень. Его могучая фигура ссутулилась под мешковатой арестантской робой, делавшей его не внушительным, а просто большим и неуклюжим. Окладистая, некогда холёная борода теперь висела растрёпанными, тусклыми космами, тронутыми не благородной сединой, а грязью. Он дышал тяжело, и в каждом рваном, хриплом вдохе слышалось отчаяние человека, лишённого спасительных пилюль. Конвоиры вышли, и лязг засова оставил их наедине.

Они не произнесли ни слова, а лишь смотрели друг на друга: элегантный, молодой чиновник в безупречном сюртуке, источающий аромат парфюма и дорогого табака, и сломленный гигант, от которого веяло отчаянием и неволей. Два осколка родной и непостижимо далёкой теперь России, столкнувшиеся в этой смрадной неаполитанской каморке.

Первым молчание нарушил Ардашев.

– Платон Ерофеевич, – произнёс он, глядя на арестанта. – Фамилия моя Ардашев, зовут – Клим Пантелеевич. Я чиновник по особым поручениям Министерства иностранных дел. Меня прислали, чтобы вытащить вас отсюда. Сам государь переживает за вас.

В глазах купца, до этого почти безжизненных, блеснула надежда, и две крупные слезинки покатились по его спутанной бороде.

– Ну, слава Богу… – хрипло выдохнул он, глядя куда-то в угол, – услышал мои молитвы.

– Расскажите, пожалуйста, как всё произошло, с самого начала.

– Чёрт меня дёрнул связаться с этим итальяшкой, прости Господи…

– С графом Монтесано?

– С ним, с проклятым. Я ведь, Клим Пантелеевич, человек со страстью. Не пью, не блужу, а вот до старины охоч. Коллекцию собираю. Так вот, прознал я, что у этого Монтесано, потомка древнего, но нищего рода, есть вещь одна. Не вещь – сама история!

Глаза купца загорелись прежним, фанатичным огнём коллекционера. Он наклонился, понизив голос до заговорщического шёпота.