– Видел какого-то то ли художника, то ли реставратора, снимавшего со стены картину Караваджо: «Саломея с головой Иоанна Крестителя», когда мы по зале в кабинет графа проходили. А в самый первый раз Винченцо познакомил меня со своей женой, контессой Аурелией Монтесано. Сейчас ей лет двадцать пять.

– У него молодая жена?

– О да! Красавица!

– В тот вечер она была в палаццо?

– Не знаю.

– Очень жаль.

– Может, вы запомнили кого-то из слуг?

– Да, курил у входа какой-то лакей, но я его не запомнил.

– Это уже кое-что, – задумчиво вымолвил Ардашев. – А когда вы зашли в его кабинет, на стене висели два средневековых кинжала?

– Да, это баллоки. Они в весьма хорошем состоянии. Как я понял во время допроса, одним из них графа кто-то и прикончил.

– Когда вы ушли, где находился граф?

– В кресле сидел.

– А распятие где было?

– Не знаю. Мы же до завершения сделки не договорились.

– Вас допрашивали с переводчиком?

– Нет, полицейский весьма сносно изъяснялся по-французски.

– Это был делегат Чезаре Червелло?

– Да, по-моему, он так и представился. Усы у него необычные – трапецией, и подбородок бреет. Неприятный тип.

– Это он. – Клим вздохнул. – К сожалению, у нас мало времени. Просьба у меня к вам: ни с кем не разговаривайте. Ничего не подписывайте, что бы вам ни предлагали. Ждите меня. Я приду снова, как только смогу.

– Теперь-то мне легче. Раз уж сам наш самодержец обо мне заботится. – Он поднял голову и добавил: – Я – купец первой гильдии Платон Чаплыгин! Моё слово на нижегородской ярмарке миллионами ворочает! А имя моё – это капитал поважнее любого золота! А здесь… здесь я кто? – он обвёл рукой камеру. – Пыль под ногтями какого-то писаря… Он даже имени моего выговорить не может. Меня оболгали, втоптали в грязь, заперли в этой дыре, и какой-то чиновник мне лепечет про мою вину! – Он откинулся назад, тяжело дыша. – Да что я понимаю в их порядках? Я знаю один для себя порядок: есть правда и есть ложь. И всё! А со мной в камере всякие бродяги, воры и убийцы – не люди, а тараканы. Щебечут что-то на своём, смотрят зло. Того и гляди ночью прикончат. Я-то их не боюсь, но не хочется грех на душу брать – душегубить мерзавцев.

Ардашев слушал молча, не перебивая. Он давал купцу выплеснуть всю боль, всю обиду, всё отчаяние, что копились в нём. Наконец Клим сказал:

– Вы правы во всём. Именно поэтому я здесь, Платон Ерофеевич. Это чужая земля с другими обычаями. Их главная задача – сломать вас изоляцией, неизвестностью и плохими условиями содержания. Они ждут, что вы совершите ошибку. Устанете. Согласитесь. Подпишете то, чего не понимаете. Но мы не дадим им этого. С этой минуты ваше единственное правило поведения – молчание. Ни слова судебному следователю, ни единой подписи ни на одной бумаге. Дайте мне время, продержитесь, и я вытащу вас из этой ямы. Я попрошу полицейского перевести вас в одиночную камеру. Не знаю, удастся ли мне это, но попытаюсь. Только, прошу вас, не идите ни у кого на поводу.

Чаплыгин медленно поднял глаза.

– Всё так и будет, – твёрдо ответил он. – Но скажите: они что – повесить меня хотят?

– Нет. Вот уже шесть лет в королевстве действует новое Уложение о наказаниях. Согласно его статьям, смертная казнь распространяется только на государственную измену, шпионство, вооружённое восстание и другие тяжкие воинские преступления. А за обычные уголовные деяния, включая убийство, применяется тюремное заключение и каторга вплоть до бессрочной.

– Тогда виселица – спасение, – вздохнул фабрикант.

За дверью послышались шаги, и лязгнул засов.

– Конец свидания! – крикнул по-итальянски охранник и показал карманные часы.

Ардашев поднялся.

– Держитесь, Платон Ерофеевич. Россия вас не оставит.

Он кивнул вошедшему конвоиру и, не оборачиваясь, вышел из комнаты, оставив за спиной оглушительный лязг замка и человека, в чьих глазах впервые за последние дни затеплился огонёк надежды.

Глава 9 Распятие Пацци

29 апреля 1478 года

На третий день после «кровавой Пасхи» Флоренция просыпалась в тревоге – словно холерный больной после изнурительного бреда, ещё не верящий, что кошмар наконец отступил. Робкий рассвет направил первые лучи на купол Брунеллески, но не зажёг его огнём, а лишь слегка позолотил верхушку, прежде чем сияние скользнуло вниз и разлилось по черепичным крышам. Арно нёс жемчужно-серые воды, и их тихое течение больше не омрачалось телами казнённых, сброшенными с мостов. Город отчаянно пытался вернуться к прежнему, мирному ритму.

С раннего утра на улицах сновали слуги с деревянными вёдрами, яростно оттирая с булыжников бурые пятна, которые, казалось, въелись в камень навсегда. Воздух, обычно напоённый ароматами свежего хлеба, кожи из мастерских и цветущих глициний, всё ещё хранил едва уловимый, тошнотворный дух остывшей крови. Колокола, три дня назад возвестившие о Воскресении Христа, а затем ударившие в набат, призывая к мести, теперь молчали. Их тишина казалась оглушительнее любого звона.