— Чепуха, — пробормотал Поэт мне в щеку. — Мы говорили об этом не раз. Ты принцесса, а я жонглер. У нас есть опыт в многозадачности.

Короткий смешок сорвался с моих губ.

— Хотела бы я иметь твою выносливость.

Его выражение лица стало суровым.

— Она у тебя есть.

Сила его взгляда вытеснила из меня тревогу. Я устремила глаза на шута; вид его вливался мне в вены.

Амбиции и нечто более свирепое горячо пылали в его зрачках. Я знала этот взгляд, чувствовала его в ложбинке между бедрами. Мой пульс забился в два раза быстрее, когда он медленно выпустил рыжую прядь волос, обмотанную вокруг пальца; это движение было сродни соблазнению.

— На случай, если тебе нужны доказательства, — прошептал Поэт, — позволь мне показать тебе.

Подняв меня с кресла, он мягко оторвал мой вес от земли и зашагал к выходу из покоев, пока мои ноги обхватили его талию. Мои глаза расширились, но язык не посмел протестовать, когда Поэт перешел из моих покоев в свои.

Рыцари, стоявшие на посту, таращились на нас по двум причинам. Во-первых, я была жива. Во-вторых, на мне не было подобающей одежды, и я прилипла к груди моего любовника.

К счастью, свисающая с меня ночная рубашка расширялась от талии, так что она спадала волнами, а не задиралась, обнажая бедра. К тому же мои твердеющие соски были скрыты панцирем торса Поэта.

Я уткнулась лицом в шею шута, наполовину возмущенная, наполовину веселая. Возможно, околосмертный опыт сделал меня смелее. Или, возможно, ошарашенные взгляды солдат были просто слишком смешными.

Поэт прислонился лбом к моему, обращаясь к стражникам.

— Одно слово, — предупредил он. — Одно слово об этом, одно-единственное упоминание кому-либо при этом дворе, и я узнаю. — Когда рыцарь поспешно открыл дверь в покои Поэта, шут добавил: — Если только мой сын не в опасности или замок не загорится, нас не беспокоить, пока принцесса не скажет. Только тогда вы можете оповестить всех о выздоровлении Ее Высочества и впускать посетителей. Ослушайтесь этого приказа на свой страх и риск, сладости.

Потерявшие дар речи стражники поклонились, когда Поэт закрыл дверь. Я шлепнула его по толстому бицепсу, пока он нес нас через свои покои.

— Ты невыносим.

— Я вечен, — ответил он, утыкаясь носом в место под моей челюстью.

Забудьте об упреках. Моя кровь закипела от прикосновения его губ, которые гладили и облизывали каждый чувствительный изгиб между моим плечом и шеей. Кислород покинул легкие, оставляя за собой вереницу вздохов.

Я вцепилась в Поэта, откинув голову назад, пока он вылизывал и целовал меня, осыпая мурашками. Только когда до моих ушей донеслись звуки поворачивающегося крана, а за ними — льющейся воды, мои глаза затрепетали и открылись.

Мы стояли в ванной комнате Поэта. Или, точнее, в одной из встроенных секций его ванной комнаты.

Роскошное пространство отличалось стенами из темного стеатита, напоминающими шикарную пещеру, антикварной сантехникой с богатой патиной, которая контрастировала с современными деталями вроде зеркала от пола до потолка, плюс центральный душ с несколькими распылителями, из которых лился дождь, как из фонтанов. Вода брызгала сбоку и сверху, потоком заливая плитку.

Пар заполнил комнату, влажные завитки кружились в воздухе. Пряный аромат пропитал мои легкие.

Не утруждая себя тем, чтобы раздеть нас, Поэт понес меня глубже в туман. Мой вздох отскочил от стен, когда вода ударила по моей коже. Тепло пробежало по телу, превратив мою ночную рубашку и рубашку Поэта в полупрозрачные слои.

Мои торчащие соски проступали сквозь ткань, а темное пятно волос, скрывающее мою пизду, просвечивало под одеждой. Глаза шута вспыхнули зеленым, скользнув по моей фигуре. Его выражение лица могло бы заставить закипеть котел, а его мышцы напряглись под мокрой рубашкой; его собственные соски превратились в два твердых диска, а кубики пресса рельефно проступали сквозь промокший материал.

Затем из меня закапала влага иного рода; ложбинка между моими ногами наполнилась возбуждением. Температура, поднимающаяся в моей пизде, должно быть, передавалась в пах Поэта, потому что его член набух. Твердая длина уперлась в мой клитор, вызывая пульсацию в моих складках. Клянусь Сезонами, это трение крало те крохи кислорода, что у меня оставались.

Мой рот приоткрылся в предвкушении. Я ожидала, что шут задерет мою ночную рубашку, расстегнет штаны и вонзит в меня свой член.

Вместо этого он прижал мой позвоночник к выложенной плиткой стене, между двумя душевыми лейками. Затем осторожно опустил меня на пол. Увидев мое растерянное выражение лица, Поэт провел зубами по раковине моего уха.

— Хватайся за вентили и не отпускай.