Наши бедра сомкнулись. Затем его таз тяжело ударился о мой, неторопливо двигаясь внутрь и наружу, и я оседлала эти движения, постепенно смыкая свои складочки вокруг него. Вот так мы смотрели друг на друга, смотрели, как наши обнаженные тела медленно соударяются, смотрели, как искажаются наши черты лица, смотрели, что мы делаем друг с другом.

Мои стоны стали тяжелыми, прерываемыми глубокими проникновениями его члена. Поэт стонал, этот гортанный звук стимулировал мою плоть, вызывая вспышки до самых пят. Мои соски терлись о его грудные мышцы, а клитор покалывало, когда ствол его члена терся о мою нежную кожу, электризуя до кончиков пальцев.

Я с энтузиазмом всхлипнула. Мои руки скользнули по его торсу и зарылись в его волосы, ероша пряди, прежде чем ухватиться за них для равновесия, чтобы не рассыпаться на части.

Он заявлял права на меня терпеливо, полностью. А я заявляла права на него в ответ, отчаянно, пылко.

Тогда произошло нечто такое, что поглотило меня до самого нутра, наслаждение и страсть пронизали меня до костей. Мы занимались любовью тысячами способов, в тысячах мест. Но всегда мы сливались воедино в те моменты, когда риск, опасность и кровопролитие таились где-то поблизости, когда любое мгновение было чревато угрозами и риском.

Сегодня ночью таких препятствий не существовало. Ничего смертельного. Ничего запретного. Только мы, здесь и сейчас. Скандально известные шут и принцесса, вольные любить где угодно, когда угодно и как угодно.

Корона привязала меня к этой нации. Лента сделала меня свободной.

Кто знал, что случится завтра. Но одно оставалось несомненным. Мы встретим утро как единое целое, без каких-либо границ между нами.

Это было подходящее время. Это было единственное время.

Мой равный. Моя вечность.

Мой. Твоя.

— Муж, — выдохнула я, и это слово перешло в стон.

Его зрачки сверкнули.

— Жена, — прошептал он.

Эти священные слова проникли в меня, даже когда бедра Поэта вонзились глубже. Я вскрикнула и вцепилась в его волосы, держась изо всех сил, пока шут усиливал свои толчки. Широкая головка его члена вколачивалась сильнее, вытягивая из меня плач; моя пизда изливалась на его яйца.

Он сжал мою задницу и медленно двинул тазом. Каким-то образом его член расширился еще больше, заполняя меня до самого основания, тяжело ударяясь между моих бедер.

Время потеряло смысл, мир за пределами этой библиотеки превратился в воспоминание. Существовало только это. Зрелище лица моего шута на грани срыва, его глаза, прикованные к моим, его оргазм, подпитываемый моим собственным ответом.

В какой-то момент мои стоны сорвались, полные муки звуки разнеслись по просторному крылу. Мышцы моей пизды пульсировали вокруг скользящего члена Поэта. Мой шут зарычал и заработал тазом под яростным углом, каждый толчок подталкивал меня к вершине. Небеса, этот мужчина трахал меня так прекрасно, так сильно.

Его шелковый голос ласкал мою кожу.

— Кончай, Сладкая Колючка, — пробормотал он, целуя мой подбородок. — Кончай вместе со своим шутом.

Мои промокшие стенки сжались, его член завибрировал, и мы взорвались криками. Мой плач сорвался в вопль, а его рычание перешло в рев; жар наполнил мою кровь, и центр моего тела распустился. Я заливала его; края моей пизды сжимались вокруг его члена, принимая каждую каплю его спермы.

Мышцы Поэта сокращались с каждым спазмом. Кончая с громким криком, шут прижал меня к себе; мое тело было пригвождено к его, наши тела вместе проживали эти ощущения.

Падая в одеяла, его сердце колотилось о мое, а мое прерывистое дыхание разбивалось о его губы. Хриплый, удовлетворенный звук раздался из горла шута. Ухмыляясь, он скользнул своим сексуальным ртом по моему и сорвал еще один поцелуй.

Счастье, подобного которому я никогда не знала, растянуло мои губы в улыбке. Я свернулась калачиком рядом с Поэтом, когда он перевернулся на спину и прижал меня к себе; его хватка была такой крепкой, словно он никогда меня не отпустит. И, клянусь Сезонами, я на это рассчитывала.

Моя щека покоилась на его груди, мои рыжие волосы были растрепаны, а нога перекинута через его бедра; шип поблескивал в бронзовой подвязке. Я перебирала пальцами по его кубикам пресса, готовая остаться здесь навсегда.

Поэт взял меня за руку, наши алые ленты соприкоснулись. Тихо он развязал свой браслет и завязал его вокруг моего запястья. С колотящимся в горле сердцем я сделала то же самое, сняв свою ленту и повязав ее ему.

Этот жест говорил обо всем. В этом месте, где мы поженились и заявили друг на друга права, наши браслеты были единственными символами, которыми нам нужно было обменяться.

Завтра мы расскажем всем самым важным людям, начиная с Нику и матери. Со временем об этом объявят народу. Мы поделимся новостью о нашем союзе, когда придет подходящее время, и мы сможем провести церемонию.

А до тех пор эта ночь принадлежала только нам.