Я замерла, чувствуя тяжесть внимания Элиота и Каденс. Мой лучший друг был прав; это всего лишь царапина. Но здесь все могло быть хуже. И все потому, что я согласилась взять его с собой.

Будто прочитав мои мысли, Элиот пробормотал:

— Это не твоя вина, Бриар.

— Какая именно часть? — сглотнула я комок в горле.

Прирожденные души, запертые в осеннем подземелье, включая безумцев из Лета, которых Риз использовал как пешек против меня и Поэта. Предательство Мастеров и резня во дворе замка.

Положение, в которое я поставила матушку, когда она лишила меня титула. Мои друзья, которые рисковали собой, присоединившись ко мне в этом походе.

Маленький мальчик, который не знал, увидит ли он когда-нибудь снова свою Колючку. И его отец, который был вынужден смотреть, как я ухожу.

Какая именно часть была не моей виной?

— Всем, кто находится рядом со мной, причиняют вред, — сказала я костру. — Я принесла разрушение в Осень.

— О, ради всего святого, — фыркнула Каденс. — Ты обвела вокруг пальца каждого члена королевской семьи на этом континенте; столкнулась лицом к лицу с Королем Лета; выдержала пристальное внимание своей нации; защитила ребенка от мира осуждения; поставила шута на колени — и не в одном сексуальном смысле; спасла его от Мастеров, которых ты тоже перехитрила; и повела своих солдат в бой против них. — Она выдохнула. — Теперь, если ты закончила причитать, я бы хотела поговорить об ужине, который мы еще не приготовили.

— Напомни мне, зачем мы ее взяли, — пошутил Элиот.

— Вы меня любите, — заявила Каденс.

Вместо того чтобы улыбнуться, я покачала головой.

— Почему вы это сделали? Почему выбрали это?

Снова леди замолчала. Спустя мгновение она уже симулировала интерес к костру. Пытаясь напустить на себя непринужденный вид, она сказала:

— Всю свою жизнь меня воспитывали служить правителям, лелеять их убеждения и мораль. — Далекие воспоминания затуманили ее выражение лица. — Но я никогда не могла выразить собственные. Не то чтобы обдумывать их, не говоря уже о том, чтобы действовать в соответствии с ними. Пока я не увидела Поэта с другой стороны.

Вздрогнув, леди украдкой взглянула на меня.

— Черт. Ничего, если мы…

— Это всегда нормально, — мягко заверила я ее.

Упоминание о моем шуте было более чем нормальным. Оно было необходимо.

— Как я уже говорила, — продолжила Каденс. — Пока я не увидела другую сторону этого восхитительного мужчины. Пока не познакомилась с его чертовски милым сыном. — Она взглянула на лесную подстилку, и ее тон стал чрезмерно беспечным. — И пока не познакомилась с тобой.

Где-то внутри меня разлилось тепло. Я бы озвучила это чувство, но это только заставило бы Каденс ерзать и, возможно, забрать все свои слова обратно.

Тем не менее, меня переполняло стойкое смирение. Они предали своих суверенов ради этого дела, подвергли себя опасности только ради того, чтобы жить в изгнании рядом со мной.

Я заломила руки.

— Я в долгу перед вами обоими…

— В последний раз повторяю, — настаивал Элиот. — Ты нам ничего не должна.

— Говори за себя, милый, — возразила Каденс, а затем посмотрела на меня. — Когда все это закончится, я бы хотела новый гардероб. И твой блестящий рубиновый пояс. Тот, что в форме листьев. Я видела его на тебе на приветственном пиру в твой первый вечер в Весне, и с тех пор потеряла покой.

Я усмехнулась сквозь невыплаканные слезы. Затем взяла себя в руки и кивнула.

— Договорились.

— Ты помнишь этот пояс? — задумчиво спросил Элиот у Каденс. — Бриар носила его целую вечность назад.

— Это драгоценности. — Каденс нахмурилась, словно Элиот был лишен рассудка. — Королевские драгоценности. Конечно, я его помню.

Помимо ограниченного запаса одежды и припасов, которые мы купили на различных заставах, у меня не было с собой бесценных нарядов. Ничего, кроме моих сережек. Как бы то ни было, Каденс получит все, что попросит. Как-нибудь я отплачу ей и Элиоту, что бы они ни говорили.

В ту ночь мы прижались друг к другу; наши конечности сплелись под грудой шерстяных одеял. Пока Каденс спала, Элиот коснулся носом моего.

Шепча между нами, он признался:

— Я выбрал это, потому что ты для меня — все.

Я позволила этим словам впитаться в мою кожу.

— Я тоже тебя люблю.

Этот менестрель был моей семьей, как и многие другие. Утешительная мысль увлекла меня в сон, но передышка была недолгой. Я проснулась в полночь, укрывшись между друзьями, но поглощенная глубокой болью в костях. Потерей, которую невозможно было восполнить.

Как бы я ни была благодарна за то, что они со мной, я могла мирно отдыхать только в объятиях одного человека. Я представила, как его сильное тело обвивает мое, и снова и снова прокручивала его голос в голове, его тембр, читающий мне слова, пока я снова не погрузилась в сон.

8

Бриар