Я никогда не делала ничего подобного, не сбрасывала с себя одежду в такой дразнящей манере исключительно для того, чтобы раззадорить его. И все же он вдохновлял меня. Как бы ошеломительно это ни было, мой любовник часто пробуждал эти импульсы, раскалывая их, словно фарфоровую скорлупу.

Всему виной был тот грубый взгляд, которым он смотрел на меня в саду. Ревнивый. Жадный. Порочный. Я чувствовала его реакцию, когда он наблюдал за мной рядом с Зимой, и мне нравилась каждая из собственнических мыслей моего любовника.

Так почему бы не раззадорить его еще больше? Если мы должны участвовать в этом представлении, почему бы не извлечь из него острые ощущения?

Затем я шмыгнула в нишу со свернутыми картами и скинула туфли. Потом прокралась мимо стойки с бесценными коронационными мантиями. Дернув за переднюю шнуровку своего платья, я стянула с себя наряд и повесила его рядом с коллекцией. После этого нижняя юбка лужицей опала в корзину.

Каждая деталь гардероба вызывала у него разные хриплые звуки. Но именно чулки и подвязка спровоцировали самое свирепое рычание.

Я спряталась за широким кольцом гобеленов, изображающих все четыре Сезона, произведения искусства окружали шезлонг. К тому времени я чувствовала одышку. Кислород покинул мои легкие, моя киска сочилась желанием, а пульс бился о грудную клетку.

Гобелены дрогнули. И он появился.

Придворный шут выступил из теней, тыльной стороной ладони откинув одну из тканей. Его высокое, рельефное тело заполнило тесное пространство, мышцы его руки напряглись, когда он придержал гобелен. Его глаза сверкали из-за черной маски с длинным клювом, которую он, должно быть, подобрал из кучи костюмов, относящихся к древним Праздникам Жнеца. Сквозь прорези его взгляд лил зеленый свет в хранилище, эти радужки были самого цвета зависти и озорства.

Поэт стоял там, преграждая мне выход. Так же, как я заманила его в запертую комнату, теперь он загнал меня в угол.

Да. Мы поймали друг друга в ловушку.

Этим и объяснялся изгиб его губ под маской. Эти запретные губы, заряженные бесстыдными словами, которые он мог обрушить на меня в любой момент.

Я приготовилась. Затем передумала и перестала ждать.

— Я ожидала тебя, — призналась я.

— О? — поинтересовался шут, все еще придерживая гобелен на весу. — Судя по твоему маленькому следу из хлебных крошек, я бы подумал, что ты ожидаешь другого посетителя.

Поскольку я знала, кого он имеет в виду, мои губы скривились.

— Никогда.

— Правда? Если бы он не был ледяным, я бы сказал, что принц довольно горяч.

— И все же он не тот, кто искушает меня. Только один мужчина делает это.

— Хм. Ему повезло, он доживет до следующего дня. Мне было бы жаль тратить такую привлекательную подвязку на того, кто выглядит так, словно за всю свою жизнь не снял ни единого лоскутка ткани с тела своей победы.

— Будь уверен, ты обманул, погубил и сжег меня на всю вечность.

— Какая проза, — задумчиво произнес шут. — Ради твоего же блага, лучше бы это оказалось фактом, а не вымыслом.

Знойное предупреждение сочилось из него, как жидкий шелк, наполняя меня силой. Этот мужчина, который мог получить кого угодно, кто мог словами вскрыть замок на поясе верности и кто забирал чью-то невинность одними лишь речами. Этому мужчине этот монстр никогда не смог бы угрожать. Но даже несмотря на то, что мы превратили это в игру, я уловила в его словах нить злобы. Не потому, что он мне не доверял, а совершенно по другой причине — мысли, от которой намокло мое нижнее белье.

Я небрежно прислонилась к стене.

— Верный шут. Мы чувствуем себя немного собственниками?

— Нахальная наследница, — съязвил он в ответ. — Мы чувствуем себя хвастливо?

— Ну, раз уж ты упомянул об этом, — выдавила я. — Оставаться наедине с такой принцессой, как я, опасно.

Официально приглашенный, шут скользнул взглядом по уменьшившемуся количеству моей одежды. Его внимание скользнуло вниз по моему корсету и панталонам, шов между которыми стал влажным. Заметив это, его зрачки расширились, как бездонные ямы.

Пальцы Поэта разжались, отпуская гобелен, который с шумом упал на место, пока он медленно шагал вперед. Его длинные ноги поглотили расстояние. Возвышаясь надо мной, он позволил дьявольски-черной сурьме, подводящей его глаза, предстать в резком рельефе.

Несмотря на клюв маски, рот шута был полностью открыт и доступен. Поэтому он провел своими губами по моим.

— Рядом с тобой опасно находиться где угодно, — поправил мой соблазнитель. — Будь то наедине или среди тысяч людей, в тесном тронном зале или в запертом хранилище… — одна из его рук обхватила меня за талию и дернула вперед, — …ты держишь меня в своей безжалостной хватке.

— Это потому, что ты — единственный, кого я хочу. — Мои губы дрожали напротив его губ, осмеливаясь дразнить: — Так что, если ты чувствуешь себя собственником, я не могу представить почему.