Она говорила об искуплении, и он верил ей. Она говорила о свободе, и он чувствовал ее. Голос ее был полон сострадания, и с каждым словом он желал ее все сильнее.

— Какой была твоя мать, Петер? — неожиданно спросила она. — Она всегда была такой импульсивной?

Вопрос был непростым. Петер попытался вспомнить прошлое и глубоко вздохнул: — Моя мать не поспевала за временем, — сказал он. — Поэтому растрачивала его самым нелепым образом.

Никки кивнула. Конечно, она понимала, о чем он. Конечно, понимала.

Кристина де Бур, которую друзья звали Кристи, растрачивала время впустую. Стремительный бег лет пугал ее, повергая в уныние и страх. Страх перед предательским старением тела и уныние от осознания того, какими хрупкими оказываются прочные на вид жизненные узы, когда они рвутся. Страх одиночества и приближающегося конца. Тоска по ласке, ставшей редкой гостьей, и подступающие слезы.

Все это исподволь подтачивало ее силы, увлекая в бездну, как это часто случается со многими. И причин для этого у нее хватало.

Он посмотрел на Никки. С каким великодушием эта молодая женщина подарила ему свое понимание. И это в самый ужасный день ее жизни. Она сама едва не погибла, только что лишилась любимой сестры, но нашла в себе силы для такого жеста и этой мягкой, бескорыстной улыбки.

Противиться этому было невозможно.

То, что последовало дальше, было неизбежно. Попытка смахнуть слезы кончиками пальцев превратилась в ласку. Ласка разожгла жажду близости, а жажда переросла в вожделение.

Она без лишних слов скинула одежду прямо посреди комнаты в золотистом свете свечей, сбросив саронг, и предстала перед ним, раскинув руки, без тени стыда — женщина, готовая любить.

Тут она вспомнила про следы на шее и прикрылась руками.

Петер подошел ближе, ее дыхание стало прерывистым. Он коснулся ее бедра, и она задышала еще глубже.

Когда она впустила его в себя, ее тело на миг выгнулось в смеси испуга и изумления, а затем она без остатка отдалась его ласкам и движениям. Все это время она не отводила от него взгляда.

Эти глаза были самим воплощением страсти. Темные, глубокие, жаждущие. Ничто не могло сравниться с чувством, которое они в нем рождали, и ничто не должно было разлучить его с этим источником всепоглощающего блаженства.

Петер знал это, знала и она.

После ее изумленного, полного восторга крика, перешедшего в тихий сквозь слезы смех, а затем в сон, Петер долго смотрел на нее. На ее высокий лоб, на чуть подрагивающие темные ресницы, на грудь, мерно вздымающуюся при каждом тихом вдохе.

Петер нашел душевую кабину за поцарапанной стиральной машиной, заваленной горой грязного белья всех видов и размеров. Это было малопривлекательное, покрытое потеками и изношенное сооружение из оргстекла с потрескавшейся тусклой плиткой — бесконечно далекое от той райской красоты, из которой он только что выбрался.

Он намыливался медленнее обычного, погруженный в свои мысли, пока мыльная пена уходила в сливное отверстие.

Задача стояла простая: нужно было попытаться мыслить здраво.

Объективно говоря, сомневаться было не в чем. Никки умна, красива и любит его — чего еще желать? Но даже при всей этой идеальности вопрос о том, правильно ли они поступают, все еще витал в воздухе.

Он улыбнулся, когда дверь в ванную приоткрылась и снаружи кабины обрисовался силуэт. Все сомнения тут же сошли с него, как мыльная пена с кожи.

С бешено колотящимся сердцем он распахнул дверцу, готовый заключить ее в объятия, и нос к носу столкнулся с темнокожим парнем лет двадцати пяти в кожаной шапочке. Тот вытаращил на него глаза, сверкая белозубой улыбкой от не меньшего изумления.

— Какого черта! — выпалил парень.

Петер инстинктивно замахнулся, но сдержался. — Ты брат Никки? — спросил он, несмотря на очевидную генетическую невозможность этого.

Изумленная ухмылка парня стала еще шире. — Брат? — Он беззастенчиво уставился на свисающее достоинство Петера. — А где Никки? — спросил он.

— Она в спальне, но не думаю, что тебе стоит сейчас ее беспокоить.

— Я не брат Никки, я Диди, — ответил тот, не отводя диковатого взгляда. — Передай ей, что Хенк рвет и мечет из-за истории с их отцом. И Франк с ним. — Голос его звучал отрывисто.

С этими словами он испарился.

— Запри за собой дверь! — крикнул Петер, когда хлопнула задняя дверь.

Она протянула к нему руки и привлекла к себе: — Я уснула? — спросила она, все еще разгоряченная и влажная.

Он кивнул и пересказал ей визит и слова Диди.

Она уставилась в потолок и вдруг рассмеялась: — Ну и сюрприз ждал Диди. — Ее длинные нежные пальцы погладили его по щеке и сомкнулись на затылке. — Бедный Диди, он ведь влюблен в меня. Давно мечтал лишить меня невинности, но я берегла себя для тебя. — Она приподняла лицо и приоткрыла губы, и поцелуй вышел прохладным, нежным и живительным, как сама весна. Все закружилось в вихре: робкие надежды, дерзкие мечты и два тела, слившиеся в объятиях более искренних, смелых и самозабвенных, чем они могли себе представить.