«Посмотрите, как я счастлив!» — казалось, излучал высокий мужчина на фото с почти детской наивностью во взгляде. «Посмотрите на мое богатство и мою силу!» Позади него с одной стороны от причала высился густой мангровый лес, а с другой теснились деревянные суда. Ближе всего к берегу стояли баржи, за ними возвышался величественный, хоть и слегка изъеденный шашелем[64] грузовой бот «Баньяк Багус», а впереди всех — главное украшение этой флотилии, яхта «Мари», великолепное свидетельство того, как высоко он ценил женщину, которая, предупредив всего за день, бросила его, предав сильнее всех.

Рин поднялся, пересек лестничную площадку и вошел в комнату матери. Там лежала она — женщина мечты обманутого Виллема тен Хагена, беспокойно ворочаясь в полузабытьи.

Он склонился над ней: — Петер был жертвой, — прошептал он. — Такой же жертвой, как и я. Это ты во всем виновата, ты сломала жизнь всем остальным.

Она с трудом открыла глаза, мутные и с желтоватым отливом. Это была печать приближающейся смерти, и с каждым днем ее следы проступали все отчетливее.

— Разве я не прав? — спросил он, не ожидая ответа. Вся жизнь Мари тен Хаген состояла из измен, предательств и двойной игры, расходившихся ядовитыми кругами по воде и погубивших многих — в этом не было сомнений. Она скрывала правду о гибели родителей Петера и бросила собственного сына, когда тот больше всего на свете нуждался в поддержке. Нет, отвечать ей было не обязательно.

— Это ведь ты довела Келли до самоубийства, мама?

Вместо ответа она закрыла глаза и долго лежала, поджав губы. И тут он заметил ее — упрямую слезу, скопившуюся в уголке глаза и медленно покатившуюся к губам.

Возникло искушение счесть это знаком. Знаком к удару. Дать волю гневу. Позволить обиде и всем упущенным годам направить руку для решающего удара.

Вместо этого он утер ее слезу.

— Сегодня Петер назвал меня своим братом, — сказал он. — Он подарил мне свою фирму и сейчас едет сюда, чтобы все обсудить. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Она медленно покачала головой.

— Он назвал меня братом, но это не значит, что я признаю своим отцом Яапа де Бура, понимаешь? Не признаю!

Он вложил фотографию в ее исхудавшую руку, но она даже не взглянула на снимок — разумеется, нет.

— Человек умирает дважды! — Он забрал снимок Виллема тен Хагена обратно. — Вторая смерть наступает тогда, когда человека забывают. — Он нежно посмотрел на фотографию светловолосого мужчины на фоне лодок в мангровом болоте. — Пока я жив, Виллем тен Хаген не умрет во второй раз, понимаешь? О нем я всегда мечтал. Надеялся, что в один прекрасный день он вернется из тумана забвения. Он мой отец. Тот самый человек, который любил тебя и утонул по дороге к нам.

— Рин... — В её глазах читалась мольба о прощении, но он проигнорировал этот взгляд.

— Говори же! Какое отношение ты имеешь к самоубийству Келли де Бур?

Она сжала одеяло и заворочалась в постели: — Никакого... Я просто подстроила так, чтобы она нашла мои дневники. Подбросила их, пока еще могла хоть немного ходить. — Последние слова она вытолкнула из себя прерывисто, колотя кулаками по бедрам.

От этого зрелища у него по спине побежали мурашки.

— Не смейте отсылать меня отсюда, слышишь, Рин? Я хочу умереть, вы с Петером мне обещали.

Он отвернулся от проклятий, которые посыпались из ее уст. Отвернулся от ног, бьющихся под простыней, и от рук, колотящих по скошенной стене мансарды.

— Тогда я сама это сделаю! — закричала она, точно обиженный ребенок. Но видя, что это не действует, в конце концов замолкла.

Теперь завеса тайны была сорвана. Она сама подкинула дневники, чтобы их нашла Келли де Бур, и весь каркас этой драмы обнажился. Все роли были расписаны.

Рин повернулся к ней, чувствуя странное спокойствие во всем теле — спокойствие, которое тут же сменилось приступом тошноты.

Она уже сидела в постели, засунув руку в рот, а белые таблетки сыпались сквозь ее пальцы в складки ночной рубашки. Никогда еще он не видел у нее таких расширенных, полных отчаяния глаз.

— Какого черта! — крикнул он и ударил ее по руке, отчего таблетки брызнули во все стороны, точно первые снежинки в небе. Он бросился вперед, крепко обхватил ее лицо и разжал челюсти — кашица из размокших таблеток потекла по подбородку.

Она закашлялась и захрипела, задыхаясь. Изрыгая проклятия, она откинулась назад, пока он выдвигал верхний ящик тумбочки.

Час истины пробил. Узкий ящик был доверху забит коричневыми пузырьками с лекарствами.

— Значит, ты в любой момент могла сделать это сама, — прошипел он.

Так оно и было. Годами она манипулировала Петером, цепляясь за жизнь, а когда силы иссякли, стала шантажировать его своей смертью. А лишившись и этого рычага, обратила свои мольбы к Рину, взывая к святым чувствам материнства.

— Ну так жри их! — Он сгреб пальцами кашицу, которую она выплюнула, и размазал по ее рту. — Давай же, жри!

Он отпустил ее лицо, только когда она снова зашлась в кашле, и предоставил ее самой себе. Ему было абсолютно все равно, он не чувствовал никакой ответственности. У него даже слез не нашлось, чтобы поплакать вместе с ней.

— Я хочу все объяснить, Рин, — всхлипнула она.

— Ну попробуй.

— Я копила эти таблетки очень долго, но в ящике они лежат недавно. Они хранились вон там. — Она указала на подоконник.