Никки проследила взглядом за ее руками, пока чашка не опустилась на прикроватную тумбочку. — Петер попал в беду, — сказала она, вглядываясь в глаза женщины.

Мари тен Хаген никак не отреагировала, но Рин тут же включился в разговор: — Никто не сможет обвинить Петера в самоубийстве Келли, но гибель родителей способна сильно ему вредить. Очень сильно.

— Авария с Яапом и Кристиной? Чушь. Столько лет прошло. — На худом лице женщины появилась издевательская усмешка, когда она взглянула на Никки. — Этому делу двадцать четыре года, вы в курсе?

— Двадцать четыре года?

— Да, двадцать четыре. Срок давности истек. Никто не может предъявить ему обвинения спустя столько лет.

— Если только Петер сам во всем не признается, — добавил Рин. — Если кто-то и способен выдвинуть против него весомые обвинения, то только он сам.

— Господи, неужели это дело нельзя наконец оставить в покое? — воскликнула Мари тен Хаген, заламывая руки.

Никки хорошо знала эту позицию: «уйди, проблема, тебя нет». Ее мать вечно прибегала к ней во время домашних скандалов.

Рин тоже это заметил. В этот миг инстинкт объединил их. Мари тен Хаген явно что-то скрывала.

— Все утихнет, только если приложить к этому усилия, мама. Ты способна на это? А?

Лицо измученной женщины повернулось к окну, за которым виднелись черепичные крыши старого центра города.

Рин взял ее хрупкую ладонь: — Давай покончим с этим раз и навсегда. Я знаю, ты что-то скрываешь от меня!

Несмотря на близость смерти, глаза Мари тен Хаген оставались красивыми и живыми, поразительно ясными и внимательными. Они резко контрастировали с гримасой, исказившей ее лицо. — Мою страховку? Хочешь отнять ее у меня, Рин? — прошипела она. — Кто будет обо мне заботиться, если не Петер?

Никки заметила, как сильно он сжал ее пальцы.

— Я буду, обещаю тебе, мама, — сказал он. — А теперь расскажи, что это за страховка, о которой ты говоришь.

Они долго молчали, пока наконец Мари тен Хаген не попросила Рина подкатить ее кресло к небольшому бюро. С огромным трудом она откинула крышку, смахнула на пол кучу старых газетных вырезок и указала на то, что скрывалось под ними. В столешнице бюро была крошечная, почти незаметная потайная крышка.

Рин приподнял крышку, запустил руку в тайник и принялся шарить там. Спустя мгновение он извлек на свет клочок бумаги. Это был пожелтевший счет с большими масляными пятнами.

Никки заглянула ему через плечо. Неуклюжие печатные буквы читались отчетливо. Очень отчетливо.

Счет был выписан автомастерской Кёйпера на окраине северного Харлема на имя Яапа де Бура от 2 октября 1972 года. Внизу стояла итоговая сумма, а напротив нее крупными буквами было выведено: «ДОЛИВКА ТОРМОЗНОЙ ЖИДКОСТИ И БЕНЗИН».

— Ну вот, — произнесла Мари. — Надо было сжечь эту бумагу.

— Что это значит? — Рин снова перечитал клочок бумаги.

Мари безучастно уставилась в пространство. — Ты же видишь, счет выписан в тот самый день, когда произошла авария. Что еще тут говорить? Петер слил тормозную жидкость, чтобы отец разбился, но Яап де Бур, должно быть, заметил неладное по дороге в Алкмар и заехал в мастерскую. Он был бдительным человеком, этот Яап, вот и всё.

Никки покачала головой: — Я не понимаю. Отец Петера долил тормозную жидкость уже после того, как Петер ее слил?

— Да.

— Но почему же они тогда разбились?

— Одному богу известно, но вины Петера в этом точно не было. — Мари тен Хаген снова отвернулась к окну. — Но я не хотела, чтобы он об этом знал. Никогда. Пока он думал, что совершил это, и знал, что я в курсе, он не мог выставить меня из дома! Даже тогда, когда притащил свою американскую подстилку. Это была моя страховка.

Она принялась раскачиваться в коляске. — Если Петер узнает, что я скрывала это от него, он сдаст меня в приют для престарелых. Я знаю. — В ее горле зарождался тихий жалобный плач. — Я хочу умереть, — разрыдалась она. — Слышишь, Рин? Ты должен убить меня. Сейчас же! Слышишь? Ты обещал.

Слышать это было жутко.

Рин дал ей немного успокоиться, а затем ласково заговорил с ней. Это было так благородно. Никки прониклась к нему симпатией.

— И еще кое-что, — добавила Никки, посмотрев на Рина. — Кто-нибудь из вас может дать мне старый номер мобильного телефона Петера?

Таксист резонно рассудил, что прождал гораздо дольше, чем стоили его двадцать пять гульденов.

— Послушайте, — сказала она. — Приготовьтесь к тому, что сегодня вечером придется много ездить. Возьмите вот это, а потом вернете мне сдачу, если посчитаете нужным.

Тот изумленно уставился на четыре купюры по двести пятьдесят гульденов и даже забыл включить таксометр.

На северной окраине Харлема, где город совершенно терял свое лицо и уют, они нашли здание, где двадцать четыре года назад находилась автомастерская. Теперь там располагался магазин инструментов, и он был закрыт — судя по грязным окнам, навсегда.

— Мало какие мастерские остаются на одном месте так долго, — попытался утешить ее водитель.