Объяснения были излишни. Он оделся, попросил ее беречь себя и не открывать дверь никому, кроме него. Затем вышел на лестничную площадку и тихо прикрыл за собой дверь.

Хенка на межэтажной площадке уже не было, и, если не считать раскатов тяжелого рока с верхнего этажа, в подъезде царил полный покой.

Он с уважением оглянулся на дверь квартиры Никки, услышав, как за ней усиливается тихий плач. Хорошо, что она плакала. Возможно, теперь она наконец была готова пережить свое горе.

Он чувствовал тепло в теле, запечатлел в памяти ее последний хрупкий образ и поднял воротник пальто.

Дождь лил косыми струями, хлеща по фонарным столбам.

Петер зашагал к следующему переулку, который служил короткой дорогой к центральному вокзалу. В отличие от остальных улочек Валлетйес, здесь еще не было стеклянных витрин проституток; переулок сохранил былое величие, вторя многовековому стуку деревянных башмаков по булыжникам.

Прямо посреди этого переулка он услышал тихий шорох, но делать что-либо было уже поздно. Мужчины схватили его сзади и повалили на землю, так что потоки дождевой воды из сточной канавы хлынули под его одежду.

Он сразу узнал Хенка, но второго — плотного суринамца с дредами — он никогда прежде не видел. Возможно, это был тот самый Франк, о котором его предупреждал Диди.

Он закрыл лицо руками, пока они наносили ему резкие удары ногами по ребрам. — Это ты убил Милле, тварь! — взревел Хенк и ударил еще раз, пока второй наблюдал за происходящим с мрачной миной, обнажив зубы.

Петер пытался протестовать, но не мог вымолвить ни слова.

— Перережь ему глотку! — вдруг прошипел Франк и ударил его по голени.

Петер свернулся калачиком.

— Это ты сделал, мразь? — Хенк замахнулся для удара по предплечьям Петера, все еще защищавшим лицо. Удар вышел обжигающе болезненным в тусклом отражении мокрых булыжников.

Он приготовился к следующему удару.

Внезапно Хенк вскрикнул и тут же замолчал. Две фигуры выросли перед ними, словно темные ангелы, заполнив собой пространство переулка. Франк попытался дать отпор, отбиваясь и изрыгая проклятия.

Не прошло и пяти секунд, как оба нападавших уже лежали на мокрой мостовой рядом с ним, тяжело дыша и теряя сознание. Схватка оказалась настолько быстрой и неравной — явно не то, к чему привыкли Хенк и Франк. Петер растерянно посмотрел на двух смуглых мужчин, пришедших ему на помощь, и те подняли его на ноги.

На миг он порадовался своей удаче, но ровно до тех пор, пока не осознал реальность, подкрепленную резким запахом чеснока и дешевого лосьона после бритья.

Это были люди не Рэндольфа Фишера. Это были люди Рахмана.

И эта истина поразила его. Можно сказать, уважение к Марку де Виресу и его банде вспыхнуло с новой силой.

Один из мужчин набрал номер на мобильном: — Мы не поедем на площадь, сегодня там слишком много народу, несмотря на дождь. Заберите нас на Ватерлооплейн. Мы прихватим и тех двоих. Не знаю, что они не поделили с де Буром, но на месте разберемся.

Не обращая внимания на прохожих, они погнали их троих впереди себя по переулкам, пересекающим каналы. «Как легко бесследно исчезнуть», — подумал Петер, вспомнив участь Маттейса Бергфельда.

Площадь Ватерлооплейн предстала перед ними черной и пустынной. — Алоха[63], Франк! — крикнул какой-то разодетый суринамский сутенер из своей шикарной американской тачки на другой стороне площади, но Франк даже не повернул головы. Шок все еще туманил его сознание.

Дождь утихал, неоновые блики расплывались на асфальте. Черная машина ждала их под деревом. Всех троих втиснули на заднее сиденье под взглядами группки подростков, наблюдавших за сценой так, словно снималось кино.

Глава 40

Свет от Гроте Керк венцом лежал над площадью, отбрасывая в комнату чистые серые контуры. Тень легла длинной полосой, когда Рин выпрямился и взял конверт, лежавший на комоде.

Он долго сидел в темной комнате, погруженный в свои мысли.

Попытка свести все к единому знаменателю истерзала его душу, пробудив тысячи воспоминаний и чувств, накопившихся за долгие годы.

Петер попросил прощения и подарил ему дело всей своей жизни. И пусть такой жест наверняка налагал определенные обязательства и требовал ответных услуг, все должно было уладиться. Так что, если не считать его редеющей лысеющей макушки, дела шли на лад.

Он достал фотографию и всмотрелся в гордые черты и расправленные плечи мужчины на снимке. Как сильно изменился бы мир, если бы Виллем тен Хаген был его отцом и вернулся тогда домой.