Великан перестал всхлипывать, схватился за грудь с испуганным видом и сделал глубокий вдох, так что в горле у него хрустнуло. На миг его крупное тело содрогнулось, будто его начал душить судорожный смех, как это нередко случалось с ним в минуты потрясений, но в следующую секунду его голова безжизненно откинулась назад и вбок, а рот широко раскрылся.

Смерть запечатлелась на его лице последним удивленным взглядом широко раскрытых глаз, пока капли дорогого виски медленно впитывались в обивку дивана.

Над книжным шкафом, забитым литературой о Филиппинах, Таиланде, Марокко и Вьетнаме, негромко тикали часы. Пятно на диване становилось все темнее. Никогда еще Петер не чувствовал себя таким уставшим. Он протянул руку и осторожно коснулся тыльной стороны ладони Клейна, где жесткие волоски кололи пальцы, напоминая биение пульса.

Вдруг возникло множество вопросов. Но было уже слишком поздно.

Он посмотрел на часы, когда зазвонил его тяжелый мобильный телефон. Было начало девятого.

«Капризная смерть, капризная жизнь», — подумал он, пытаясь прокашляться. Но голос подвел его, и на то было несколько причин.

Звонила Никки, и ее голос звучал непривычно.

Он лишь сказал, где находится, умолчав о случившемся.

— Приезжай ко мне прямо сейчас, если можешь, Петер, — взмолилась она. — Пожалуйста.

Ее голос дрожал от присутствия этой удивительной, непостижимой жизни!

Глава 38

После того как последняя группа экспертов-криминалистов покинула квартиру, Никки задрожала всем телом. Носилки, белая простыня, очертания тела... Они забрали ее с собой. Малышку Милле, ее младшую сестру.

Она сидела и смотрела на лежавших перед ней двух кукол. Скоро наступит вечер, и слепой нефритовый глаз деревянной куклы утратит свой блеск. Ею овладеет одиночество. Она погладила грубые кокосовые волосы тряпичной фигурки девочки и разгладила платье с большим синим пятном, на котором мать когда-то вышила имя куклы.

Затем она осторожно подняла обеих кукол и заставила их танцевать в воздухе под тихий ритм слов:

«Двукрылая малютка, взмывай ввысь, кружись за моим взором, даруй мне покой. Дай мне свободно дышать и грезить. Давай порхать сквозь время, что отпущено нам для жизни».

Куклы опустились мягко, словно бабочки, на край кухонного стола, прямо рядом с пятью таблетками рогипнола, которые она стянула у детектива. Она выпустила кукол из рук и сложила ладони. Но, кроме гнетущей пустоты, никакая молитва не шла ей на ум.

Она с любопытством разглядывала таблетки. Они были совсем небольшими.

— Интересно, пяти хватит? — прошептала она, подняв руку к потолку. — Пяти таблеток хватит, дукун? — закричала она так громко, что в шкафах зазвенела посуда.

Рука упала. «Возьми себя в руки, Никки», — приказала она себе.

Но она все еще пребывала в состоянии шока.

Она не уберегла Милле, и теперь той не стало. Это было невыносимо. Ужасно. И что еще хуже — она навлекла подозрение на невиновного человека, так что его засадили за убийство. Мерзавец, конечно, но в этом он не виновен.

Она с силой ударила себя по бедру и опустила голову. Она ничем не лучше других. Это по ее вине забили до смерти мать, из-за нее погибла Милле, и она сама впуталась в дела Петера де Бура.

Так какое же право она имеет судить Петера де Бура? Что бы ужасного он ни совершил в своей жизни, всему наверняка есть разумное объяснение.

Да и кто она такая, чтобы отмахиваться от его оправданий? Ею ли не знать, как отец-тиран может покалечить жизнь своим детям. Именно так все и было.

В этот горький миг осознания у нее не оставалось ничего, кроме одиночества, которое лишь отчетливее подчеркивалось долетавшими с набережных взрывами смеха веселящихся людей. Ужасное чувство.

И все будет продолжаться в том же духе, если она ничего не предпримет. Выбор-то невелик. Таблетки на столе и куклы. Нужно просто решиться, и одиночество отступит. Либо смерть, либо продолжение борьбы.

— Послушай, Никки, Bunga Saya, — уговаривала она себя. — Вспомни всех этих красивых, обожаемых королев. Капюсин, выбросившуюся из окна, Пьер Анджели и Джин Сиберг, принявших смертельную дозу снотворного. — Ее голос зазвучал тверже, она это почувствовала. — Почему бы не придумать что-нибудь другое? Ведь бояться нечего. Время — как резинка, помни об этом, Никки. Она лопнет сама, когда придет срок.

Она нежно погладила старых кукол. — Милые мои куколки. Кэтрин Хепберн боится огня, Дин Мартин боялся лифтов, Джордж С. Скотт — телефонов, а Стивен Спилберг — насекомых. А чего боюсь я? Держать все в себе и позвонить Петеру де Буру, чтобы дать ему возможность объясниться. Ну разве это не безумие?

Она посмотрела на свои грязные брюки, встала и стащила их.

Вещи полетели прямиком в стиральную машину. Затем она приняла душ, который стоило бы продлить вдвое, приоткрыла заднюю дверь, чтобы проветрить квартиру, вытерлась полотенцем и, обнаженная, решительно шагнула в гостиную.