ёз предаваться этой иллюзии, и она быстро рассеялась. Больница находилась в пешей доступности от дома Спенсера. В Мейпл-Гроуве всё находилось в пешей доступности от всего остального. Ни одна проезжающая машина не нарушала тишины; городок казался вымершим. Когда идёшь вдоль реки, зачарованный такой неподвижностью, вид белого снега, падающего на тёмную воду, внушает покой, а возникающий шёпот едва ли громче тихого голоса любящего духа, посылающего тебе благословение сквозь завесу между живыми и мёртвыми. В тот раз амиго не шли вдоль реки, но она была где-то там, ожидая их, если бы они свернули. Однако они остались верны выбранному пути и вскоре добрались до больницы. Хотя машины на стоянке для персонала уже покрывались снежным налётом, гостевая парковка в этот час пустовала. Входная дверь в вестибюль вполне могла быть не заперта, но амиго последовали указателю для тех, кто доставляет продукты в больничную кухню, расположенную в юго-восточном крыле. Стоявшие по бокам большие мусорные контейнеры указывали на нужный вход. Кроме того, на очень широкой двери крупно значилось: «КУХНЯ», а сверху её ярко освещала лампа. Холодный воздух у входа пах табачным дымом, из чего следовало, что кто-то недавно выходил из кухни покурить. В 10:10 ужины пациентам давно уже развезли. Всё съедобное было съедено, подносы возвращены, ряды промышленных посудомоечных машин загружены, чистые подносы вынуты. Все повара и прочие кухонные работники наверняка уже разошлись. Завтрак должен был состоять из чего-нибудь вроде апельсинового сока, тостов, фабрично приготовленной омлетной массы, разогретой в микроволновке, и цельных брусков картошки по-домашнему, изготовленных в Польше и доставленных в США на рефрижераторном судне. Подать его полагалось в семь утра. До прихода кухонного персонала оставалось, вероятно, ещё часов шесть. За те месяцы, что прошли с тех пор, как он с помощью стеклореза и малярной ленты синего цвета проник в пасторский дом церкви Святого Марка, Бобби-Шэм, движимый своей писательской любознательностью и талантом к упорным разысканиям, нашёл источник, где можно было раздобыть набор отмычек, приобрёл его и освоил приёмы, позволяющие пользоваться им с наибольшей пользой. Как уже отмечалось, когда прежде он занимался незаконным проникновением, мы не должны думать о Бобби хуже из-за того, что технически это преступление, потому что на самом деле у него не было ни преступных, ни злостных намерений. Если уж нам непременно надо возмутиться и возложить тяжёлую вину на кого-то, давайте посмотрим не дальше, чем на мистера Вернера фон Граппенфоккера, отставного слесаря, ожесточённого и из-за ничтожной пенсии, и из-за того, что его жена Теда дважды пыталась его отравить. За отмычки и обучение Бобби расплатился с фон Граппенфоккером деньгами, заработанными на написании сочинений «почему я хочу поступить в Гарвард» и им подобных для старшеклассников, собиравшихся в колледж. Если вам кажется, что Бобби совершил проступок — а то и нечто посерьёзнее, — когда оплатил воровские инструменты и знания о том, как ими пользоваться, деньгами, полученными за введение в заблуждение Гарварда и прочих сходных учреждений, то постарайтесь представить, что это вас отдали на воспитание Пинчбекам и заставили жить в Доме Тягомотины с мистером и миссис Ноль Индивидуальности, где самым громким звуком было кап-кап-кап подтекающего крана. Не имея источника дохода, вы бы провели отрочество в унынии и, вероятно, занялись бы всем на свете — от вымогательства мелочи на обед у младших ребят до угонов автомобилей. Так что слезьте уже со своего высокого коня и, ради бога, давайте вернёмся к тому, что произошло той ночью в День благодарения. Пользуясь набором Граппенфоккера — что звучит как название романа покойного Роберта Ладлэма, — Бобби мастерски открыл замок двери в больничную кухню. Четверо амиго смело вошли в большую холодную камеру, служившую приёмным пунктом для скоропортящихся продуктов, но также и складом длительного хранения для консервов и бутылок. Свет не горел. Однако Эрни принёс с собой маленький фонарик. Луч прошёлся по многим сотням погонных футов стеллажей, на которых стояли огромные банки тушёного чернослива, фруктового коктейля, куриного супа с искусственным ароматом, обезжиренного сала, коробки и коробки желе Jell-O, восьмидесятиунцевые банки пудинга и прочих деликатесов. Единственная другая дверь в камере оказалась не заперта. Осторожно пройдя через неё, они вошли в громадную кухню. Половину помещения освещали потолочные панели, хотя горели не все, как это бывало в рабочее время. Вторая половина тонула в тени. Ряды рабочих столов, духовок, микроволновок, холодильников, варочных поверхностей, промышленных миксеров и прочего оборудования загадочного и подозрительного назначения делили пространство на лабиринт. Где-то в освещённой части, вне поля зрения, двое мужчин разговаривали между собой, работая. Поскольку их голоса то усиливались, то стихали, расслышать их толком не удавалось; казалось, они говорят о футболе или соккере, но слова сука и ублюдок несколько раз прозвучали с такой ненавистью и силой, что, возможно, они обсуждали своих неверных жён и то, как лучше убить мужчин, уведших у них женщин. Этот разговор то и дело прерывался тревожным сухим металлическим звуком, который вполне мог бы издавать диск пилы, распиливающей кости убитого ловеласа и превращающей труп в куски, чтобы от него было легче избавиться, чем от целого тела. Амиго напряжённо прислушивались, нервничая и не зная, стоит ли идти дальше. Потом Бобби прошептал: — Они открывают кучу банок с огромными отрывными крышками. Это открытие всех успокоило, потому что в сердитых мужиках, ругающихся скверными словами, нет ничего страшного, если они всего лишь вскрывают пятифунтовые банки пудинга. Амиго гуськом пробирались по окутанной тенью половине кухни в поисках выхода. На ходу они заглядывали между рядами оборудования, разделявшего один проход от другого, ожидая увидеть тех двоих, чьи голоса слышали, но мужчины так и не показались, словно были призраками работников, погибших здесь в трагическом происшествии с консервными банками. Воздух не был пропитан запахами готовки; даже если бы и был, описывать их мы бы всё равно не стали. Здесь пахло сосновым дезинфицирующим средством — и точка. Они вышли к двустворчатым распашным дверям, каждая с круглым окошком, и прошли через них в коридор первого этажа юго-восточного крыла, тихий и пустой, как проход в пирамиде фараона, до сих пор не найденной под песками Египта. Судя по табличкам на дверях, здесь находились кабинеты управленцев второго эшелона, центр хранения документации и прочие помещения, где по ночам никто не работал. В северо-восточном и юго-восточном углах светящиеся таблички сообщали: «ВЫХОД». В кроссовках, ещё влажных от снега и поскрипывающих на полу из виниловой плитки, амиго направились в юго-восточный конец коридора. Ребекка открыла противопожарную дверь под табличкой выхода. За ней оказался тамбур. Прямо перед ней была ещё одна противопожарная дверь под светящимся указателем выхода. Справа лестница вела на верхние этажи. Для компании, которая порой, казалось, не умолкала ни на минуту, четверо друзей проявили достойную восхищения дисциплину, поднимаясь по лестнице в полном молчании. На третьем этаже Ребекка приоткрыла дверь и заглянула в коридор. Никого. Она вывела амиго из лестничной клетки. В этот час большинство пациентов уже спали. Другие, несомненно, лежали без сна, тревожась о будущем или жалея, что не смогли попасть в церковь поучаствовать в оргии по случаю Шлёпкодарения. Свет в коридоре был приглушён. Тишина казалась жутковатой. Большую часть этой смены медсёстры должны были находиться у центрального поста этажа, отвлекаясь лишь на тех немногих пациентов, кому требовались поздние лекарства или иной уход. Хорнфлай сообщил Бобби, что Альфа, чем бы она ни была, делает здесь с людьми «абсурдные вещи». Логика подсказывала, что медсёстры мемориальной окружной больницы не участвуют в экспериментах над пациентами. Если какие-то абсурдности и творились, происходило это уже в Институте Кеппелуайта. Три этажа больницы соединялись с институтом в юго-восточном и юго-западном крыльях, итого было шесть переходов, за которыми могли происходить странные вещи. Хорнфлай указал именно на третий этаж этого крыла, и, хотя чудовища редко бывают полезны и заслуживают доверия, амиго не видели причин, по которым их красочный знакомец и потенциальный палач стал бы лгать именно в этом. Он явно был способен появиться где угодно без предупреждения, сожрать их, начиная с головы, и остаться безнаказанным, а значит, никакой нужды заманивать их в ловушку у него не было. В южном конце коридора внушительного вида металлическая дверь предупреждала: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН / ТОЛЬКО ДЛЯ АККРЕДИТОВАННОГО ПЕРСОНАЛА». Даже если бы амиго не заманили сюда, одного вида этого сурового предупреждения на таинственной двери хватило бы, чтобы им захотелось её вскрыть. Да и вообще не существует на свете такого ботаника, который не начал бы придумывать способ проникнуть за подобную преграду; больше, чем люди обыкновенные, ботаники склонны воображать — и проникаться яростной уверенностью, — что за любой запретной дверью непременно должны лежать тела инопланетян, извлечённые из разбившегося звездолёта, или первый андроид, неотличимый от человека, или доказательство существования снежного человека, или генетически выведенный золотистый ретривер с человеческим уровнем интеллекта, или неопровержимые свидетельства того, что Джона Кеннеди убил робот-терминатор из будущего, а исторические события в Далласе были сфабрикованы, — или вообще всё это сразу. Ботаники были ботаниками потому, что были очень умны, но мы должны понимать и другое: несмотря на свой ум, они были готовы верить в целый ряд самых фантастических вещей, потому что не слишком-то верили в самих себя. Пустота всегда чем-нибудь заполняется. И вот теперь, в юго-восточном коридоре, при освещении, приглушённом до уровня ночной смены, пока пациенты видели сны о чудесном исцелении или неотвратимой гибели, Бобби воспол