сь то на одном курорте, то на другом, но всегда вместе. Со временем у них появилась и видеосвязь через Zoom. Поэт Кольридж писал: «Дружба — это дерево, дающее приют», а Чарльз Диккенс писал: «Крыло дружбы не роняет ни единого пера», — и ни один из этих мудрых господ не молол чепухи. 44 Визит к пастору Пока трое амиго сидели в Genesis, припаркованном на стоянке у здания суда, им казалось, будто рассказ о том, что им довелось пережить в тот давний День благодарения, занял целые часы. Хотя, как уже говорилось выше, некий таинственный разум колоссальной мощи передал это амиго всего за три минуты. Точнее, на это ушло две минуты пятьдесят четыре секунды. Спенсеру, Ребекке и Бобби понадобилось вдвое больше времени, чтобы прийти в себя после удара воспоминаний и поделиться друг с другом тем, что они чувствовали. А потом им понадобилось ещё три минуты — точнее, две минуты сорок девять секунд, — чтобы собраться с духом перед визитом к пастору Ларри. За этот второй день их возвращения в Мейпл-Гроув произошло столько всего, что уже, казалось, давно должна была снова наступить ночь. Однако ночь не наступила и не наступит, пока этого не потребуют оставшиеся события. Солнце подсвечивало сзади редкие облака на западе, превращая их в золотые галеоны, плывущие по кобальтовому морю, — не буквально, а метафорически. Впрочем, если пятичасовое испытание на Харриет-Нелсон-лейн не высосало из них все силы до полного изнеможения, то уже ничто бы не смогло. Они выбрались из внедорожника и, собравшись перед ним, уставились на юг, в сторону пасторского дома, ярко освещённого солнцем справа, так что тени ложились влево; Ребекка выглядела такой же решительной, как Хезер Эшмонт, Бобби — стойким, а Спенсер был в своей шляпе. Они бесстрашно перешли улицу, даже не став пользоваться пешеходным переходом в конце квартала. Добравшись живыми до южной стороны Уинклер-стрит, они поднялись по ступеням пасторского дома, пересекли крыльцо и уставились на дверной звонок. Время для пистолета для вскрытия замков, для взлома и проникновения, для осторожного обыска комнаты за комнатой в поисках улик уже прошло. Теперь, в своём крестовом походе за утраченным прошлым и за способом спасти Эрни от вечной подвешенной анимации или чего похуже, им нужно было действовать смело — и быстро. Поскольку методы допроса, связанные с кровью и чудовищной болью, были им не по душе, оставалось либо пытать пастора Ларри ложками, либо напоить его допьяна причастным вином, либо безжалостно защекотать, либо придумать ещё какой-то способ заставить его заговорить. Главным препятствием на пути к успеху, конечно же, оставался Хорнфлай. Они не могли быть уверены, что это существо вмешается в их план, хотя вероятность была велика. Если чудовище всё-таки явится, твёрдо намеренное выполнить своё обещание и уничтожить их, единственной надеждой оставалось как-то устроить так, чтобы монстр сперва сожрал пастора Ларри, дав им время сбежать из дома. С немалым мужеством Бобби нажал на звонок. Это не значит, что его храбрость была больше, чем у Ребекки или Спенсера. Между ними невозможно было бы обнаружить ни малейшей разницы, даже если бы кто-то взялся измерять и сравнивать их мужество. Бобби просто оказался ближе всех к кнопке и опередил остальных в ту секунду, когда они одновременно к ней потянулись. Добрый преподобный распахнул дверь сразу же, с той своей мечтательной улыбкой, словно стоял по ту сторону, уже положив руку на ручку. — Заходите, заходите. Здесь всем рады. Это пахло ловушкой, но амиго не могли ни сказать: Простите, мы дверью ошиблись , — и опрометью слететь с крыльца, ни притвориться, будто знают об Иисусе куда больше него, тем более что для такой версии у них не было подтверждающих брошюр. Они вошли в прихожую, и пастор Ларри закрыл дверь, причём звук был такой, будто захлопнулась трёхтысячефунтовая дверь банковского сейфа. — Почему бы вам, молодые люди, не пройти со мной в гостиную? Гостиная была забита тяжёлыми викторианскими диванами и креслами, с вязаными салфеточками на подлокотниках и спинках. Лампы стояли под шёлковыми абажурами с кистями; столики, на которых они стояли, были накрыты расшитыми скатертями с бахромой. Цветастые обои. Портьеры тяжёлые, как театральные занавесы. Повсюду были расставлены изящные фарфоровые фигурки животных и видных персонажей из Библии. В доме с такой гостиной дверь, казалось, должна была открывать пожилая женщина в ортопедических туфлях, бесформенном бабушкином платье и шали. Чтобы уместиться на диване Уильяма Морриса, обитом тёмно-синим мохером, Ребекке и Бобби пришлось сначала переложить декоративные подушки, а Спенсер выбрал кресло. Пастор Ларри спросил: — Кто-нибудь хочет чего-нибудь выпить? Кофе, чай, горячий шоколад? В фильмах на канале Hallmark у них всё время пьют горячий шоколад. Я так люблю канал Hallmark. Амиго вежливо отказались от угощения. Преподобный устроился в кресле. Он улыбнулся им, и они невольно улыбнулись в ответ. Всё шло совсем не так, как они себе представляли. Однажды сыграв помощника прокурора в истории о владельце завода, предприятие которого выбросило ядовитое облако и убило всех жителей маленького городка с населением 543 человека, разгромив его на перекрёстном допросе и растерзав его версию о том, что виноваты сатанисты, Ребекка знала, какую манеру выбрать и каким тоном говорить. Поэтому допрос начала она. — Пастор Тёрнбакл... — Ларри. Называйте меня Ларри или пастор Ларри. Я не сторонник церковного формализма. — Да, я уже вижу. Хорошо. Пастор Ларри, поздней летней ночью двадцать один год назад я и мои друзья случайно увидели, как вы в панике сломя голову бежали через кладбище. — О, милая женщина, это никак не мог быть я. Бегать было бы недостойно человека моей профессии, к тому же у меня никогда не было ни пары Nike, ни какой-либо иной обуви, изготовленной для подобного занятия. — Пастор, я не говорю, что вы бежали ради упражнений. Вы были в панике, поздно ночью, и, по всей видимости, бежали от чего-то, и... — Кроме того, вынужден с сожалением признать, что мой организм не позволяет мне бегать. — Организм? — У меня увеличенное сердце, пролапс митрального клапана, умеренный стеноз клапана лёгочной артерии, стенокардия и один странный симптом, причину которого до сих пор не смог определить ни один кардиолог. Вдобавок у меня хроническая обструктивная болезнь лёгких, периодические приступы плеврита и редкое состояние, из-за которого при чрезмерном усилии у меня может опасно усилиться образование мокроты. — Какой ужас для вас, — сказала Ребекка с едва уловимой ноткой презрения. — Просто чудо, что вы ещё живы. — Воистину чудо. Но любовь Господа поддерживает даже тогда, когда не исцеляет. — Могу я предположить, что у вас есть врач, который может подтвердить, что вы страдаете всеми этими недугами? Мечтательная улыбка преподобного стала чуть хитрее. На вопрос он не ответил. — О, я отказываюсь страдать. Я принимаю свою боль и свои ограничения, потому что именно таким путём Господь желает меня вести. Бобби и Спенсер таращились на преподобного. За два дня в Мейпл-Гроуве у них уже необыкновенно часто возникали поводы таращиться. Не сбавляя напора, Ребекка продолжала: — В ту летнюю ночь вы добрались до церкви и спустились в подвал. А когда вышли оттуда, были, кажется, ещё сильнее потрясены, чем когда бежали через кладбище. Чем был вызван этот ужас, пастор Ларри? — Но это никак не мог быть я, бегущий, с моей-то слабостью. А если я когда-либо и выходил из подвала в тревоге, то лишь потому, что в те годы там стоял ненадёжный котёл отопления. Я всё время боялся, что он взорвётся. — Он когда-нибудь взрывался? — Слава Господу, нет. — Ларри, что это были за полусформированные мужчины в подвале — десять существ, соединённых, как бумажные куколки? — Понятия не имею, о чём вы. Какой странный вопрос. Вы, дитя моё, кажетесь встревоженной. Не думали обратиться к психотерапевту? Бобби сказал: — Мы все видели их той ночью. У пастора Ларри был готов диагноз. — Массовый психоз. Не хотите прямо сейчас помолиться вместе со мной о вашем общем исцелении? Ребекка нахмурилась и подалась вперёд на диване. — Этого не будет, Ларри. Так или иначе, мы вытащим из вас правду. Томная улыбка преподобного стала просительной, когда он повернулся к Спенсеру и сменил тему. — Простите меня, сын мой, но я не могу не скорбеть о том, что вы сидите здесь, в пасторском доме, в шляпе. Мне жаль говорить это, но я нахожу это неуважительным. Не будете ли вы так добры снять шляпу? — Нет, — сказал Спенсер. — Я был бы вам чрезвычайно признателен. — Нет. — В глубине сердца, сын мой, вы знаете, что так будет правильно. — Нет. — Сам Господь хочет, чтобы вы сняли шляпу. — Нет! Нет, нет, нет! Я не слышу, чтобы Господь просил о чём-то подобном. — Ваша злость исполнена печали, сын мой. Я буду молиться о вашей душе. Защищаясь, Спенсер сказал: — Это моя шляпа. А когда повторил эти слова, ударение сместилось. — Это моя шляпа . Уловив здесь какую-то глубокую психологическую потребность, пастор Ларри попытался перевернуть ситуацию и захватить преимущество. — В конце концов, сын мой, когда придёт ваш час, всё принадлежит Господу. — Господь любуется моей шляпой? Господу Богу нужна моя шляпа ? — Она ему не нужна, сын мой. Нельзя желать того, что уже принадлежит тебе. Всё принадлежит Ему. Ваша шляпа уже принадлежит Ему. Цвет лица Спенсера Трудава был примерно как у яблока сорта «Делишес». Точнее — почти как у сочного, но ещё не перезревшего помидора. — За эту шляпу заплатил я , не кто-нибудь другой. Это была моя идея — сделать её частью моего образа. У меня была дюжина таких шляп. Дюжина! Я за ними ухаживаю. За моими шляпами никто не ухаживает, кроме меня. У меня есть набор для чистки, и я беру его всюду, куда беру свою шляпу, а это везде . Бог дал мне жизнь, и это немало, но больше мне никто ничего не давал , даже те люди, которые были обязаны заботиться обо мне, когда я был ребёнком. Меня бросили жить одного, без средств. Мне пришлось распродать мебель, бытовую технику, посуду, портьеры! Я чувствовал себя вором, но другого выхода не было. Я бы с удовольствием распродал и мебель от