а изо рта, — заявил Эрни. С тех самых пор, как Бобби впервые заговорил о третьем этаже и людях в коме, Спенсер смотрел на тарелку с тыквенным печеньем и шоколадной крошкой так, будто не понимал, что это такое, и пытался догадаться, для чего оно существует. На самом деле у него в голове складывалась цепочка образов, а он превращал их в слова. Теперь он сказал: — Где находят людей в коме? В больнице. Сколько этажей в окружной больнице? Три. Как изучают человеческий мозг? Один из способов — сканирование. Где стоят аппараты МРТ и КТ? В больнице. Окружная больница связана с Институтом Кеппелуайта. Среди компаний Кеппелуайтов есть такие, что разрабатывают лекарства и медицинскую технику. А ещё есть «Кеппелуайт Неотек». Я почти уверен, что Альфа и Бета — это термины, которые часто используют в медицинских исследованиях, в том числе в названиях экспериментов. Он поднял глаза. Все смотрели на него так, словно он только что объявил, что родился не на этой планете. — Мне кажется, нам нужно сделать вот что, — сказал Спенсер. — По-моему, нам надо съездить в больницу и осмотреться. — Когда? — спросил Эрни. — Сейчас, — ответил Спенсер. — Не слишком ли это опрометчиво? — Мы не можем играть по правилам Хорнфлая, по его — их — расписанию. Нам нужно проявить инициативу. — Необязательно проявлять её именно сегодня вечером, — сказала Ребекка. — Мы только что плотно поели. — Нас всех раздуло и клонит в сон, — сказал Эрни. — Было вкусно, но тяжеловато. Я не стану описывать ужин. Мы и так все знаем, что ели. Но меня уже прямо сейчас тянет прилечь. — Спенсер прав, — сказал Бобби. — Надо шевелиться. Кто задремал — тот умер. Если мы не будем действовать, я жду, что Хорнфлай убьёт меня — пусть не сегодня ночью и не завтра, а через год или через двадцать один год. Нам нужно найти его — их — и уничтожить, если сможем. — Ну, — сказал Эрни, — раз уж нам всё равно надо ехать в окружную больницу и что-то вынюхивать на третьем этаже, то время для этого подходящее. К нашему приезду часы посещений уже закончатся. На такой большой праздник персонала там, скорее всего, будет меньше — может, не медсестёр, но всех остальных точно. — Если вы все едете, — сказала Ребекка, — то и я еду, хотя меня раздуло, я вся в газах и мне кажется, будто у меня плавится лицо. — Ты всё равно очень хорошо выглядишь, — сказал Спенсер. — Не то чтобы мы вообще обращали внимание на то, как ты выглядишь, — сказал Бобби. — И не вздумайте. Я всего лишь один из парней. — Я хотел сказать, — сказал Спенсер, — что для человека, которого раздуло, который весь в газах и выглядит таким измученным, ты выглядишь бодрой и здоровой. Выходя из кухни за пальто, которые они носили в этот прохладный ноябрьский день, Бобби поднял вопрос, способный показаться странным, но на самом деле лишь показывавший, что уже тогда у него на уме была будущая профессия. — Если бы это была история, а не просто реальная жизнь, где лучше было бы оборвать главу — здесь или уже после того, как мы найдём в больнице всё, что там можно найти? — Странный вопрос, — сказал Эрни. — Это и есть реальная жизнь. — Просто мне любопытно: почему жизнь иногда идёт длинными, медленными отрезками, а в другое время движется вперёд скорее как череда коротких, быстрых глав? Разве не веселее было бы, если бы жизнь вся состояла из коротких, быстрых эпизодов? Или, когда я стану старше, мне захочется, чтобы она текла медленно? Натягивая пальто, Спенсер сказал: — Мне не до философии. На то, чтобы быть ботаником, у меня и так уходит вся энергия. 43 Пока амиго готовятся навестить пастора Ларри, они вспоминают один кошмарный День благодарения. Часть 2 Пока трое амиго сидели в Genesis через улицу от пасторского дома церкви Святого Марка, они оставались неподвижны, как манекены, — впрочем, всего три минуты. Как вскоре выяснится, события того рокового, далёкого Дня благодарения силой разума колоссальной мощи, почти недоступной человеческому постижению, прокручивались в них в невероятно сжатом виде. За три минуты они во всех подробностях вспомнили весь тот праздник, когда им было четырнадцать. Итак, двадцать один год назад, в ночь дивной красоты, четверо амиго были вместе, раздувшиеся и мучимые газами. Они вышли из дома Спенсера в холодную тишину, сквозь которую первый снег сезона падал прядями, столь же отвесными, как дождь в безветренный день. Ребекка восхищалась горностаевым покрывалом, смягчавшим жёсткие очертания всего, что лежало в горизонтали. Там, где ветер не лепил хлопья к бокам предметов, почти все вертикальные поверхности оставались тёмными и сухими, резко контрастируя с горизонтальными. Обратив на это внимание парней, Ребекка также заметила, что кора деревьев и прочие шероховатые вертикальные поверхности удерживают небольшую долю снега — тем большую, чем глубже рельеф. Будучи ботаниками, они все заметили эту подробность и без неё, но, проговорив её вслух, ощутили тёплое чувство товарищества. Они почти могли поверить, что на самом деле именно они и есть самые крутые ребята в городе. Но с собой они были слишком честны, чтобы всерьёз предаваться этой иллюзии, и она быстро рассеялась. Больница находилась в пешей доступности от дома Спенсера. В Мейпл-Гроуве всё находилось в пешей доступности от всего остального. Ни одна проезжающая машина не нарушала тишины; городок казался вымершим. Когда идёшь вдоль реки, зачарованный такой неподвижностью, вид белого снега, падающего на тёмную воду, внушает покой, а возникающий шёпот едва ли громче тихого голоса любящего духа, посылающего тебе благословение сквозь завесу между живыми и мёртвыми. В тот раз амиго не шли вдоль реки, но она была где-то там, ожидая их, если бы они свернули. Однако они остались верны выбранному пути и вскоре добрались до больницы. Хотя машины на стоянке для персонала уже покрывались снежным налётом, гостевая парковка в этот час пустовала. Входная дверь в вестибюль вполне могла быть не заперта, но амиго последовали указателю для тех, кто доставляет продукты в больничную кухню, расположенную в юго-восточном крыле. Стоявшие по бокам большие мусорные контейнеры указывали на нужный вход. Кроме того, на очень широкой двери крупно значилось: «КУХНЯ», а сверху её ярко освещала лампа. Холодный воздух у входа пах табачным дымом, из чего следовало, что кто-то недавно выходил из кухни покурить. В 10:10 ужины пациентам давно уже развезли. Всё съедобное было съедено, подносы возвращены, ряды промышленных посудомоечных машин загружены, чистые подносы вынуты. Все повара и прочие кухонные работники наверняка уже разошлись. Завтрак должен был состоять из чего-нибудь вроде апельсинового сока, тостов, фабрично приготовленной омлетной массы, разогретой в микроволновке, и цельных брусков картошки по-домашнему, изготовленных в Польше и доставленных в США на рефрижераторном судне. Подать его полагалось в семь утра. До прихода кухонного персонала оставалось, вероятно, ещё часов шесть. За те месяцы, что прошли с тех пор, как он с помощью стеклореза и малярной ленты синего цвета проник в пасторский дом церкви Святого Марка, Бобби-Шэм, движимый своей писательской любознательностью и талантом к упорным разысканиям, нашёл источник, где можно было раздобыть набор отмычек, приобрёл его и освоил приёмы, позволяющие пользоваться им с наибольшей пользой. Как уже отмечалось, когда прежде он занимался незаконным проникновением, мы не должны думать о Бобби хуже из-за того, что технически это преступление, потому что на самом деле у него не было ни преступных, ни злостных намерений. Если уж нам непременно надо возмутиться и возложить тяжёлую вину на кого-то, давайте посмотрим не дальше, чем на мистера Вернера фон Граппенфоккера, отставного слесаря, ожесточённого и из-за ничтожной пенсии, и из-за того, что его жена Теда дважды пыталась его отравить. За отмычки и обучение Бобби расплатился с фон Граппенфоккером деньгами, заработанными на написании сочинений «почему я хочу поступить в Гарвард» и им подобных для старшеклассников, собиравшихся в колледж. Если вам кажется, что Бобби совершил проступок — а то и нечто посерьёзнее, — когда оплатил воровские инструменты и знания о том, как ими пользоваться, деньгами, полученными за введение в заблуждение Гарварда и прочих сходных учреждений, то постарайтесь представить, что это вас отдали на воспитание Пинчбекам и заставили жить в Доме Тягомотины с мистером и миссис Ноль Индивидуальности, где самым громким звуком было кап-кап-кап подтекающего крана. Не имея источника дохода, вы бы провели отрочество в унынии и, вероятно, занялись бы всем на свете — от вымогательства мелочи на обед у младших ребят до угонов автомобилей. Так что слезьте уже со своего высокого коня и, ради бога, давайте вернёмся к тому, что произошло той ночью в День благодарения. Пользуясь набором Граппенфоккера — что звучит как название романа покойного Роберта Ладлэма, — Бобби мастерски открыл замок двери в больничную кухню. Четверо амиго смело вошли в большую холодную камеру, служившую приёмным пунктом для скоропортящихся продуктов, но также и складом длительного хранения для консервов и бутылок. Свет не горел. Однако Эрни принёс с собой маленький фонарик. Луч прошёлся по многим сотням погонных футов стеллажей, на которых стояли огромные банки тушёного чернослива, фруктового коктейля, куриного супа с искусственным ароматом, обезжиренного сала, коробки и коробки желе Jell-O, восьмидесятиунцевые банки пудинга и прочих деликатесов. Единственная другая дверь в камере оказалась не заперта. Осторожно пройдя через неё, они вошли в громадную кухню. Половину помещения освещали потолочные панели, хотя горели не все, как это бывало в рабочее время. Вторая половина тонула в тени. Ряды рабочих столов, духовок, микроволновок, холодильников, варочных поверхностей, промышленных миксеров и прочего оборудования загадочного и подозрительного назначения делили пространство на лабиринт. Где-то в освещённой части, вне поля зрения, двое мужчин разговаривали между собой, работая. Поскольку их голоса то усиливались, то стихали, расслышать их толком не удавалось; казалось, они говорят о футболе или соккере, но слова сука и у